Паркер шел, продолжая краем глаза глядеть на озеро. Что-то в нем тревожило, засев в голове, как некий крючок. Что-то, похожее на ощущение, будто за тобой кто-то следит, хотя ты не можешь сказать, кто это делает и откуда. Он не мог понять, что именно его беспокоит, но что-то с этим озером точно было не так, и, удаляясь от берега, он чувствовал, как напряжение потихоньку отпускает.
Может, сказать об этом Нэйту? Нет, Нэйт обратит это в шутку или поднимет его на смех. Нэйт всегда видел только одну сторону вещей, для него существовала одна-единственная объективная реальность, и все должны были иметь дело только с ней. Но что, если объективная реальность перевернулась с ног на голову, пока на нее никто не смотрел? Не придется ли тогда и Нэйту признать, что мир не таков, каким он считал его всю жизнь? В конце концов, разве это не Нэйт проснулся сегодня мертвым?
Они подошли совсем близко к городку и обнаружили тропу, ведущую к проему ворот, в котором отсутствовали сами ворота. Паркер стоял и смотрел на главную улицу, на небольшие дома по ее сторонам и другие постройки, пытаясь совместить то, что он видел, с тем, что ему было известно о Пайн-Бэрренс. Он, разумеется, слышал о домах, затерянных в этих лесах, но не о целых городах. Не о чем-то вроде вот этого.
– Как он вообще может быть здесь? – пробормотал он.
Нэйт сложил губы гузкой и присвистнул:
– Я начинаю понимать, что в лесу может много чего потеряться. Города, отцы, человеческие жизни. До фига всякого дерьма на любой вкус.
Паркер показал ему средний палец и вошел в городок. Шел и вертел головой, стараясь разглядеть как можно больше домов. Как давно он был покинут? Двести лет назад? Больше? Паркеру казалось, что, когда этот городок оставили, он окаменел в отсутствие людей. Не было видно ни следов пожара, ни серьезных разрушений, вроде тех, которые могли быть от обстрела, ничего такого, что могло бы заставить людей собрать свои пожитки и уйти. Они просто… исчезли.
– Эй! – крикнул Паркер в пустоту. – Эй! Есть тут кто-нибудь?
Ответом было молчание.
Он позвал еще раз, но ему опять никто не ответил, даже эхо. Городок был совершенно пуст – впрочем, он и не ожидал ничего иного от поселения, которое медленно проглатывал Пайн-Бэрренс.
Там, где двери и окна не были кое-как заколочены досками, створки висели или вообще были сорваны с петель, крыши провалились от времени и непогоды. На краю главной улицы стояла деревянная подвода, полусгнившая и поросшая мхом, одно колесо было расколото, и подвода накренилась. Впрочем, накренилась не только она – таким же был весь городок, похожий на рот, полный кривых, сломанных зубов, серо-зеленых от гниения.
Сгнившие зубы. Мертвые зубы.
Паркер молча шел дальше, и звук его шагов казался ему пугающе громким в этом безмолвном месте. Его взгляд метался в поисках чего-нибудь такого, что помогло бы ему узнать, как назывался этот городок, – какого-нибудь указателя, чего угодно, – но ничего не находилось. Просто безымянный городок, затерянный в глуши, как мертвое тело, захороненное в могиле, на которой нет ни надгробия, ни креста. Даже воздух здесь был какой-то кислый, пропитанный запахом сырости, гнили и растительности, разрушающей постройки, проникая между досками и камнями фундаментов, и возвращающей себе землю, которая прежде принадлежала ей целиком.
Его отец побывал здесь – он чуял это нутром. Если он, Паркер, такой неумелый, неопытный и охваченный паникой, сумел отыскать этот город, то отец и подавно смог сделать это, иначе и быть не могло. Дэйв Каннингем ходил в походы по здешним местам не один десяток лет, еще задолго до того, как был зачат Паркер.
Паркер подавил нервозность, расправил плечи и напустил на себя бесшабашный вид. Нет, он не напуган, не голоден и не устал, вовсе нет.
Его отец побывал здесь, он точно это знает. И теперь ему, Паркеру, надо только найти его следы.
Двое парней – один мертвый, один живой – углублялись дальше в маленький безымянный городок.
Бормоча себе под нос, Ники отламывала от деревьев сухие ветки, пока Джош расчищал место для костра. Они не разговаривали, и душа Ники металась между яростью на всех и вся и ненавистью к самой себе за то, что она настолько ненормальна, что отравляет все хорошее, что есть в ее жизни.
В голове снова зазвучал голос матери:
Мать никогда не понимала перепадов ее настроения… или, по крайней мере, никогда не вела себя так, будто она понимает, что происходит с дочерью, хотя Ники страдала от этих качелей, сколько себя помнила. Но осознавать свою склонность к внезапным колебаниям от хорошего к плохому и наоборот недостаточно, для того чтобы предотвратить эти колебания.
