Лес нас найдет полностью

Джош взял из кучи одну из веток и поднес к ней пламя зажигалки BIC, водя им туда-сюда, но сухое белое дерево не загоралось. Оно даже не потемнело от огня. Это было все равно что пытаться поджечь камень. Но Джош все равно пытался, опять, опять и опять; его лицо искажала ярость, движения становились нетерпеливыми, пока он окончательно не вышел из себя. Вскочив с земли, он ударом ноги разбросал все ветки.

Ники отшатнулась, Хлоя тоже.

– Господи, Джош! – проговорила Ники.

Он резко повернулся и посмотрел на них. Взор его был безумен.

– Что?

Голос оставался спокойным, но Ники не доверяла этому спокойствию. Прежде она никогда не видела его таким. Джош был не из тех, кто выходит из себя так, как сейчас.

Она ткнула пальцем туда, где, по идее, должен быть костер:

– Зачем ты это сделал? Какой от этого прок?

– Пофиг, – прорычал он, на сей раз с плохо скрываемым раздражением. – Тут ведь есть и другие ветки, не так ли? В этом дурацком гребаном лесу миллионы сухих веток. Я просто пойду и наберу новых веток, потому что те, которые набрала ты, явно никуда не годятся.

Ники была сыта по горло. Он может вести себя как капризный придурок, сколько ему хочется, но она не обязана сидеть здесь и все это терпеть. Не говоря больше ни слова, Ники встала и пошла прочь, обхватив себя руками и надеясь, что сможет уйти достаточно далеко, прежде чем разразится слезами.

Это просто лес. Это просто лес.

Это просто лес.

Кости искривились, затем расщепились внутри его рук и ног. Хрустнули, как бутылки, которые разбиваются под водой, но резкость этого звука приглушило мясо, туго охватывающее их. Язык, сухой и потрескавшийся, разбух, наполнив собой весь рот. Глаза закатились, багровые прожилки в склере расширились, стали толстыми, как шпагат. Парень, который еще вчера был Адамом, кричал без звука и видел незрячими глазами, как его тело извивается, корчится, распадается на части, захлестываемое волнами чудовищной муки. Он лежал там, где упал, на сухой хвое, и из уголков его растянутых бескровных губ вытекала жидкая розовая пена. Он сжимал зубы, пока они не треснули и не сломались, он царапал пальцами землю, пока они не покрылись кровью. Его спина выгнулась и разделилась на тридцать позвонков; каждый позвонок отделился от других, таща за собой клочья нервов, кровеносных сосудов и всего вещества жизни.

Он умирал. Значит, вот каково это – умирать.

Тот, кто еще вчера был Адамом, заплакал. Внутри него разверзлась огромная, зияющая расщелина, холодная и бездонная, и он схватился за это небытие, за эту пустоту, чтобы она поглотила его и забрала боль. Он готов был броситься в этот мрак, если это означало, что он больше не будет чувствовать боли.

Потом он услышал эхо голоса, до того как услышал сам голос. Свистящие грани этого голоса ползли вверх по стенам зияющей внутри него ледяной бездны, выныривая в виде струек, как дым. Слова слагались в голове странным образом, слоги складывались не в том порядке, звуки выходили задом наперед, но он все равно слышал и понимал.

Здравствуй, Адам.

Парень-нежить, еще вчера бывший Адамом, попытался закричать, но не смог, потому что его горло было сдавлено болью, и из него вырвался только тихий сдавленный звук. На лбу выступили вены, на шее, словно канаты, взбухли сухожилия. Боль была жгучей, слепящей.

Голос обратился к нему снова, он был как луч белого солнечного света, прорезающий вечный мрак.

Теперь уже недолго…

Парень-нежить стиснул зубы так, что они превратились в порошок, и почувствовал, как в изорванных гнездах вырастают новые, жемчужно-белые и острые как бритва. Раздавалось гудение – он слышал, как части его тела опять спаиваются вместе, превращая его во что-то более крепкое и более ужасное, чем он когда-либо мог представить.

Когда это закончилось, парень-нежить почуял запах крови, поднимающийся от земли вместе с влажностью железистыми волнами. Вдалеке он видел потухающий свет, окруженный тьмой, бренной и красной. Он был голоден, очень, очень голоден.

Его ноги, похожие на стебельки, не производили ни звука, неся его во тьму.

Солнце опускалось все ниже и ниже, пока не зашло за деревья и не исчезло совсем, потопив маленький городок в чернильной мягкой тьме. Поначалу Паркер хотел исследовать его, поискать следы пребывания своего отца, может быть, опять найти вырезанные на дереве инициалы, но уже начинало темнеть. Лучше заночевать здесь и осмотреться с утра. Он не хотел этого признавать, но от мысли о том, чтобы блуждать по этому городку после наступления темноты, его мороз пробирал по спине.

Завтра. Он осмотрит этот город завтра. А эту ночь он проведет в маленьком домике у ворот, где имелись две комнаты: гостиная и пыльная, окутанная паутиной спальня. Сбоку от двери висела именная табличка, на которой была вырезана фамилия хозяев дома – ХЭРРОУ.