Устраиваясь в углу гостиной, Паркер отодвинул листья, устилающие пол, и развернул спальный мешок на голых досках. Ему пришлось с помощью топора оторвать доски, которыми была заколочена дверь. Воздух в домике был затхлым, стены покрыты плесенью, крыша сгнила, но на одну ночь сойдет.
Паркер улегся поверх спального мешка, чувствуя, как каждый сустав его тела хрустит от облегчения, затем порылся в рюкзаке, нашел маленький фонарик и осветил комнату белым светом, от которого на стены легли извитые тени.
– Наверное, здесь не стоит разводить костер, да? – спросил Нэйт из дальнего угла комнаты; призрак ходил взад-вперед, крутя головой в свете фонарика.
– Наверное, да.
– Жесть.
– У нас же есть свет, – сказал Паркер. – И тебе теперь не нужно тепло, верно?
– Не знаю. Просто… костры успокаивают, да? От них веет безопасностью. Если где-то горит костер, значит, где-то есть люди, тепло, еда. Ты ведь помнишь, что такое еда?
У Паркера заурчало в животе. Да, он помнил, что такое еда. Он ел вчера, и с тех пор прошло уже достаточно времени, чтобы проголодался. Ему надо было захватить с собой какую-нибудь еду – батончик с мюсли или что-то в этом духе. Он мог бы положить съестное на дно своего рюкзака, и никто бы ничего не узнал. За последний год он просек, как прятать вещи: его мать могла бы поучить этому других.
Его родители никогда особо не пили, но в последние месяцы Лори, его мать, здорово нажимала на спиртное. Началось с малого, и, чтобы что-то заметить, надо было внимательно присмотреться – еще один бокал вина, выпитый за ужином, а иногда два бокала или три. Но затем Паркер стал замечать, что в их маленькой кухне с полки исчезает все больше и больше бутылок, а на следующий день они появлялись в баках для мусора, уже пустые, заваленные сверху слоями смятых газет. Как будто она могла кого-то обмануть.
Какое-то время Паркер думал, что речь идет только о вине, но на рождественские каникулы мать попросила поискать в ее сумке сотовый телефон. Он нашел телефон, но там же обнаружил полупустую бутылку джина «Гилби» – это была первая такая бутылка, но далеко не последняя. После этого Паркер находил маленькие пластиковые бутылочки джина везде – в ее столе со сдвижной крышкой, в карманах ее куртки или среди банок в кладовке.
Ей он об этом не говорил. Что он мог сказать? У него не находилось слов, чтобы описать то, что он чувствовал, и он даже не был уверен, что мать станет его слушать, если он попытается что-то сказать. Она потеряла себя, она все глубже и глубже погружалась в темноту, которая сгустилась в ее душе, после того как пропал отец. Лори все еще выглядела как его мать, разговаривала как его мать, а и в те дни, когда у нее бывало прояснение, даже вела себя как его мать, но она больше не была его матерью. Это читалось в ее глазах, в них тлел какой-то кашицеобразный, похожий на яичницу-болтунью свет, смотреть на который слишком долго было противно. Это чувствовалось в ее дыхании, в запахах можжевельника, пластика и перегара, которые настигали его каждый день и вечер, а иногда прямо с самого утра, еще до того, как он уезжал в школу. Он видел это в дрожи ее рук на кухне, до того как она выпивала свою чашку кофе, хотя и делал вид, будто ничего не замечает.
Как-то раз в субботу пару месяцев назад мать заметила, что он смотрит на нее, когда она отвинчивала крышку одной из этих маленьких бутылочек, что обычно раздают в самолетах, и выливала в кофе. Она не попыталась назвать это лекарством, нет, никакой подобной хрени. Она вообще никак это не назвала, а просто стояла с бутылочкой в руке, делая вид, будто не наливает в свой кофе спиртное, будто в руке у нее вообще ничего нет. Паркеру был знаком этот ход, да и, по правде говоря, он ожидал этого. Молчание всегда было ее любимым оружием, ее мечом и ее щитом. Так что нет, она ничего не сказала на этот счет. Вместо этого она просто смотрела ему в глаза, пока каждый из них пытался понять, что знает другой.
Спустя долгую томительную минуту мать попыталась обратить это в шутку, и ее смех прозвучал так деланно, так вымученно, что Паркеру захотелось закричать. Но он не закричал – он кивнул, улыбнулся и сделал вид, будто все нормально. Будто все хорошо.
Он даже не попрощался с ней, перед тем как вышел из дома вчера утром. Хотел попрощаться, но она спала, свернувшись на мятой, пропитанной потом простыне, в футболке и нижнем белье, в спальне, дверь которой была наполовину открыта, словно сломанная челюсть. Ему хотелось разбудить мать, сказать, что он любит ее, но в последнюю секунду он решил этого не делать. Эта полуголая женщина, едва накрытая одеялом, не была его матерью. Просто какая-то чужая женщина в ее коже.
Откуда-то издалека до Паркера донесся тихий свист, и мгновение спустя в ветхий домик проник ветер, насквозь пронизав его холодом, несмотря на одежду. Он повернулся на бок в своем спальном мешке и заметил, что Нэйт наблюдает за ним немигающими глазами, еще более темными из-за полумрака.
– О чем ты думаешь, Паркер?
Паркер покачал головой:
– Ни о чем.
– Не похоже, что ни о чем.
