Мокрым от пота носовым платком Ремес вытер кровь, уложил Ойву поудобнее и принялся делать искусственное дыхание изо рта в рот. Он энергично нагнетал кислород в легкие Ойвы под таким давлением, что этого хватило бы на несколько воздушных шаров. В то же время он делал массаж сердца. Его действия были настолько энергичными, что если сердце и остановилось, то оно должно было вновь начать перекачивать кровь, если вообще хотело удержаться в груди своего владельца.
Стремительное растирание и шумное искусственное дыхание продолжалось минут пять. Затем майор отметил, что покойник стал оживать. Изо рта Ойвы Юнтунена вырвался своеобразный вздох, и его сердце начало встревоженно биться. Майор Ремес немного понаблюдал за воскрешением из мертвых, снова изменил позу раненого и, наконец, счастливо вздохнул и закурил.
– Слава Богу. Ожил, чертяка.
Майор притащил из барака старые сани, на которых возили воду. Их полозья выбивали искры из скалы, когда Ремес мчался с ними на место убийства. Со всей возможной осторожностью он погрузил бесчувственного товарища на сани и отвез его в барак. Майор бережно уложил Ойву Юнтунена на кровать начальника и укрыл его.
– Жилистый тип, надо сказать.
Майор положил на лоб больного влажное полотенце и взбил подушку помягче. Он снял с товарища сапоги и расстегнул на нем рубашку. Руки пострадавшего майор на всякий случай сложил на груди крест-накрест. Ойва Юнтунен не приходил в сознание до утра. Все это время майор был на грани отчаяния. Он без конца разговаривал сам с собой, раскаивался и молился, чтобы его товарищ остался жив. Он несколько раз пытался даже изобразить что-то похожее на плач, однако ничего из этого не вышло. Слезные протоки у майора заросли наглухо давным-давно.
Утром, после бессонной ночи, Ремес сварил крепкого мясного бульона и накормил им больного с такой нежностью, на какую только был способен. Он приоткрыл челюсти раненого и сцедил бульон в горло. Адамово яблоко рефлекторно двигалось, мясной бульон исчезал в желудке, и больной, таким образом, не терял необходимую организму влагу.
Майор поклялся себе, что если его приятель выживет, то он начнет новую, лучшую жизнь. А если умрет, то сразу же после того, как похоронит несчастного, сам сведет счеты с жизнью. Он не хотел унижаться перед военным трибуналом, выслушивая обвинения в убийстве. Самым разумным было, по мнению майора, осенить себя крестным знамением, а затем застрелиться. Или повеситься, раз уж оружия на руках не было.
В полдень до блуждающего сознания Ойвы Юнтунена стали доноситься нерешительные монологи Ремеса, в которых он рассуждал о новой, лучшей жизни или, в зависимости от ситуации, о самоубийстве. Для ушей Ойвы эти речи звучали исключительно покаянно. Рычащий преследователь превратился в нежную сиделку, беспрестанно изливавшую свои душевные муки. Ойва Юнтунен мог с удовлетворением отметить, что сражение закончилось, и он все-таки остался в живых и в какой-то степени оказался победителем.
На всякий случай Ойва Юнтунен решил не открывать глаза. Никакой надобности немедленно восставать из мертвых теперь не было. Куда разумнее наблюдать за ситуацией и только после этого, в общем и целом, приходить в сознание.
Судя по бормотанию майора, Ойва смог вскоре заключить, что он пролежал в избе без сознания со вчерашнего дня. Однако насколько серьезно он ранен?
Все тело немилосердно болело, однако шевеление пальцами ног и рук особой боли не вызывало. Руки-ноги целы, позвоночник по крайней мере не поврежден. И шейные позвонки не смещены, потому как уши у Ойвы Юнтунена шевелились, как и прежде.
Ойва Юнтунен хорошо помнил падение дерева. Это было прекрасное ощущение – головокружительный полет прямо в объятия смерти... Затем ужасный треск и грохот. Такое обычному преступнику не часто приходится переживать в жизни. Ойва Юнтунен мог занести в книгу своих воспоминаний, которая и так уже была внушительной, это событие как одно из самых удивительных.
Майор Ремес не очень-то напоминал дорогого доктора. Несмотря на благие намерения, он скорее смахивал на прямого и сурового фельдшера, да в такой степени, что после каждой процедуры больной чувствовал себя еще хуже. Больше всего раненому было противно кормление, которое происходило через каждые несколько часов. Ойве Юнтунену хотелось перекусить майору Ремесу пальцы, когда тот вливал ложкой мясной бульон ему в рот, но он не мог этого сделать, ибо должен был быть без сознания.
Чтобы освободить себя от этих процедур, Ойва Юнтунен решил прийти в сознание. Он покряхтел и открыл глаза.
Сидевший на корточках возле кровати Ремес безмерно обрадовался пробуждению товарища. В приливе восторга он чуть было не хлопнул больного по плечу. Послышался грохот: это камень, лежавший на сердце майора тяжелым грузом, с шумом упал на пол барака.
Ойва Юнтунен присел. Тело болело, в голове шумело. Может быть, несколько ребер сломаны? А так все указывало в основном на повреждения внутренних органов.