Пока немцы соображали, что встречный мужик с телегой оказал сопротивление, пока они поняли, что полицаи не справляются, Коган уже выхватил пистолет, шагнул вправо, чтобы полицай закрывал его от автоматчика, и сделал два выстрела. Один в голову полицаю, а другой в немца, который стоял с оружием наготове возле телеги. Два тела повалились на землю. Полицай, получивший пулю в живот, корчился на земле и орал во весь голос. Немецкий солдат немного растерялся, потому что все произошло очень неожиданно и быстро. И пока он соображал, в кого и как стрелять, из-за тел полицаев возник русский небритый мужчина с пистолетом.
Коган сделал одно быстрое движение: широкий шаг в сторону и сразу присев на одну пятку. Ствол немецкого автомата двинулся в его сторону, короткая очередь прошла над его головой, но тут же прозвучали два выстрела. Таких быстрых, что они буквально слились в один звук. Две пули попали в цель, и автоматчик, стоявший возле телеги, получил пулю в грудь и опрокинулся на спину. Второй солдат, державший вожжи, бросил их и поднял автомат, но вторая пуля попала ему чуть выше сердца. Кровь хлынула из его горла и из раны. Немец захрипел и свалился с телеги. Перепуганная лошадь рванулась с места. Унтерофицер едва не упал. Ему пришлось одновременно и хватать автомат, и попытаться удержаться в телеге. Эта секунда, которую он потратил на столь ненужные действия, дала Когану еще одно преимущество. Он бросился под ноги лошади, но вовремя откатился на другую сторону. Телега с грохотом пронеслась мимо, немец в телеге крутился вокруг своей оси, ища русского партизана, но Коган был сзади и уже поднялся на одно колено. Два выстрела – и немец рухнул на землю и протащился по пыли, зацепившись сапогом за телегу.
Телега удалялась, но теперь и лошадь Когана испугалась и рванулась вперед. С трудом поймав ее за узду, Коган успокоил животное и со страхом взглянул на Катю. Девушка лежала на спине, сжав руки на груди, и дышала тяжело с хрипом. Неужели ее задела пуля? Коган бросился к раненой, но Катю пуля не задела, ей просто стало плохо. У нее был жар. Стресс, рана – все это вымотало несчастную девушку.
– Ах ты господи, – простонал Коган.
Он торопливо схватил два немецких автомата, бросил их на телегу, сорвал с пояса одного из солдат ремень с подсумком и тоже бросил на телегу. Да, натворил он тут дел. Окинув взглядом поле боя, распростертые тела, стонущего полицая, Коган схватил лошадь под уздцы и повел в лес, он буквально тащил ее, приговаривая: «Давай, милая, спеши, родная!» Мелькали деревья, кусты. Лошадь как будто понимала человека и торопилась, тащила телегу, которая подскакивала на неровностях почвы, на выпирающих корнях деревьев. Когда они удалились от опушки примерно на километр, Коган остановил телегу и бросился к раненой девушке. Достав из вещмешка водку, он раскрыл ей губы и влил в рот алкоголь. Девушка машинально сделала несколько глотков, потом закашлялась и со стоном прижала руку к ране. Коган стал шептать какие-то успокаивающие ласковые слова, гладить Катю по лицу, по голове, чуть похлопывая ладонями по щекам. Наконец девушка открыла глаза и испуганно уставилась на Когана.
– Живой, ты живой…
– Живой, что мне сделается. Мы оторвались, я их убил, всех убил. Не бойся, нам теперь ничего не угрожает. Мы снова в лесу, и скоро будет деревня, там тебе помогут местные женщины. Травами, настоями лечебными поднимут на ноги. Все будет хорошо, девонька, поверь мне, все будет хорошо.
– Боря… почему ты нянчишься со мной, почему не бросишь?
– Как же я могу тебя бросить, – Коган прижал лицо девушки к своему лицу. – Ты же не чужая, ты наша советская девушка, а вокруг враги. И ты ранена. Я хочу, чтобы ты выздоровела и снова сражалась бы с врагами. За нашу Родину!
– Кто ты такой, Боря? Ты так и не сказал…
– Узнаешь, потом узнаешь, моя хорошая, – заверил оперативник. – Главное – выбраться, а остальное потерпит.
Согретая алкоголем, уставшая, Катя снова уснула, а Коган повел лошадь, периодически сверяясь с картой. Он шел несколько часов, пока не начало темнеть. Остановившись, он распряг лошадь, давая ей возможность попастись, а сам разжег костер, согрел воды, поставил разогреваться банку с тушенкой. Когда ужин был готов, он стал будить Катю, но девушка только стонала и не открывала глаз. Тогда Коган обнял ее за плечи и, усевшись рядом, стал осторожно поить из ложки горячим сладким чаем. Щеки у раненой немного порозовели. Коган подумал, что неплохо бы осмотреть ее рану, но сейчас темно и он ничего не увидит. Только разбередит рану, отрывая присохшую повязку. «Ладно, – решил он, – утром посмотрим». И он улегся рядом с Катей, обняв ее и накрывшись вместе с ней тулупом. Он чувствовал, как все тело девушки горит, как она вздрагивает во сне.
