– Вроде шофер он, – нехотя стал рассказывать Митяй. – Мы тогда с дороги ехали с нашими женщинами. Там колонну в прошлый раз разбомбили, продукты остались, вещи кое-какие. Мы с Прошей были и три женщины наши из лагеря. Ну и телега, конечно. Дорога так себе, второстепенная. Набрали мы кое-чего, и назад. А потом увидели в лесу немецкую машину. Фашисты, видать, от бомбежки спасались и в лес с шоссе свернули. Ну и гнали, пока в пень не врезались. Немец этот Отто за рулем был. Без сознания, крови много потерял. А женщина головой ударилась. И дети – двое мальцов меньше десяти лет. Ревели на весь лес. Бабы наши пожалели детей и женщину и на телегу их забрали. Думали, что женщина наша. А она вроде как в бреду металась, стонала. Немец как мертвый валялся, а дети плакали, нас боялись. И… ну, по-немецки, значит, кричали. Мы с Прошкой в школе немецкий учили, кое-что поняли. Поняли, что немцы они. А бабы наши сопли распустили, в слезы сразу. Мол, немцы, не немцы, а ведь дети же. Помрут в лесу от голода и хищного зверья. Грех, мол, это – оставлять их.
– Ну, ну, – рассмеялся Коган. – Что ж ты так пренебрежительно о женщинах и женских слабостях. Они всегда такими были, им природой назначено жизнь хранить, оберегать и взращивать. Ничего удивительного, что чужих детей пожалели. Дети, они и в Африке дети.
В отличие от Митяя, Прохор о немецкой женщине и детях говорил спокойно, рассудительно. Наверное, паренек раньше времени, еще в подростковом возрасте почувствовал, что такое ответственность перед будущим. И раненого немца пытались выходить русские женщины, того самого немца, из-за чьей армии, из-за чьих главарей они в лесах почти два года жили, своих детей хоронили, мужей потеряли. Повзрослел мальчик, когда понял, что враг, он не по национальному признаку, а по убеждениям. Что не немец враг, а немецкий нацист, любой нацист, который готов для себя освобождать окружающий мир, истреблять всех, кто принадлежит к другой нации.
Мальчишки рассказывали, как немецкого солдата похоронили, как женщина пришла в себя и чуть ли не с ножом кидалась на русских женщин, а потом она увидела, как они кормят ее детей, и присмирела. Все равно волком смотрела, но смотрела и как ее детей кормят, и как тут женщины живут, своих детей выхаживают, кормят, оберегают в этой глуши. Понимала, не дура же, почему тут в глуши женщины с детьми оказались. От войны, от немецкой армии прятались, от Гитлера и его шайки.
– А потом она на кладбище наше сходила, – продолжал рассказывать Прохор, – где мы и солдата того немецкого похоронили, посмотрела, прочитала. Языка знать не надо, чтобы понять, что цифра на крестах – это возраст детей.
– А ну-ка, покажите мне ее, – попросил Коган.
Мальчишки неохотно повели его на дальний край их лесной деревни. Прохор указал рукой на лес, где между деревьями ходила женщина с лыковым лукошком, а рядом с ней топтались двое детей. На вид одному было годика четыре, другому лет шесть. Женщина собирала грибы, а дети, бегая по траве в коротких шортиках и ботиночках, помогали ей. Голова у женщины была перевязана. Коган нашел Марфу Ивановну и попросил ее рассказать о немке с детьми. Женщина нахмурилась, внимательно посмотрела в глаза гостю, пытаясь понять, с осуждением спрашивает или другая причина есть. Но бояться ей было нечего. Она отучилась бояться, это было видно по всему.
– Да что про нее говорить, – тихо ответила Марфа Ивановна. – Немка, да. И ее дети, и наши дети – все они дети войны. Кидалась с ножом, правда. Ребята вам правильно рассказали. Да только поняла она, что к чему, и приняла опять же через детей. Увидела, что нам разницы нет, чьи они. Мы и за соседских переживаем, и за ее тоже переживаем. Мы ведь матери, для нас все дети равны. Может, когда-то и мир на земле через детей и матерей восстановится. Когда поймут матери, что дети – они общие, всего мира дети, тогда и войн больше не будет. Перестанут они солдат рожать, а будут рожать пахарей, кузнецов, трактористов, летчиков.
– Боюсь, что солдат рожать тоже надо, чтобы было кому ваших пахарей и трактористов от врагов защищать.
– А не будет врагов, – вздохнула женщина. – Если их не рожать, то откуда они возьмутся.
– Ну, если матери всего мира вместе соберутся и возьмутся за дело мира, тогда так и будет, – улыбнулся Коган. – Простые матери.
– Может, и не только простые, – пожала Марфа плечами. – Немка эта, Анна – она ведь не простая. По всему видать, ее муж большой немецкий начальник. И раз она здесь оказалась с ним, значит, и семью мог привезти, и в безопасности себя чувствовал. Может, и генерал ихний даже. Но и она поняла, что значит война, и нашей детворе подолом сопли вытирает.
– Анна, говорите, – тихо произнес Коган и, поднявшись, пошел искать мальчишек.
