Жену начальника гестапо Николаса Альбрехта тоже звали Анна. Урожденная Анна фон Аккерман, немецкая дворянка. Значит, и она поняла, что такое война. На себе испытала, на своих детях? Чудеса. Но в жизни бывает чудес намного больше, чем человек может сам себе нафантазировать. И поступки человеческие порой трудно объяснить, предсказать и в них поверить.
Возле машины они были вечером следующего дня. Пробитая пулями и осколками, она чудом доехала лесными дорогами до этого места. Видать, раненый солдат Отто был умелым водителем. Сумел провести машину по лесным дорожкам, по редколесью. Почему-то ему казалось, что он едет в направлении населенных пунктов, а может, помутился разум у солдата. Он же нес ответственность перед своим начальником за его жену и детей, но теперь уже не спросишь. Но повезло, безусловно, что машина доехала. Пробит во многих местах кузов, но ни одна пуля или осколок не задели двигатель, бензобак. Правда, сам Отто все же получил смертельное ранение. Но жену Альбрехта он спас.
Осмотрев машину изнутри, Коган не нашел абсолютно ничего. По словам мальчишек, два чемодана и большую сумку с вещами они привезли в лагерь на телеге вместе с женщиной и детьми. Собственно, багажника у машины не было, но заднее сиденье опускалось, открывая небольшую нишу за сиденьем, где хранился автомобильный инструмент, запасная канистра и другие автомобильные принадлежности. И когда Коган опустил сиденье и с трепетом в груди извлек из-за него объемистый черный кожаный портфель с замками, мальчишки не удержались от восторженных возгласов.
Коган тут же возле машины на траве попытался расстегнуть замки, но они не открывались без ключа. Ножом он перерезал ремни и открыл портфель. Прохор и Митя не дыша стояли рядом, заглядывая через плечо Бориса Михайловича. А он доставал папки, кипы листов и, затаив дыхание, перебирал их. Наконец он поднял голову и с улыбкой посмотрел на ребят.
– Мальчишки, партизаны вы мои дорогие, разведчики! Вы хоть понимаете, что вы нашли? Не понимаете! Да этим бумагам цены нет! Их ищет наша разведка, а они лежат себе спокойно в лесу и ждут, когда их обнаружат. Это гестаповские архивы, мальчики, и их нужно сберечь, сохранить и передать нашему командованию.
– Ух ты! – мальчики переглянулись. – Борис Михайлович, честное комсомольское, сохраним! Только… а вы как же?
– Я вручаю вам этот портфель, ребята, – строго заявил Коган. – Вы должны отвезти его в ваш лагерь и там спрятать. Только не в доме и не в землянке. Лучше всего где-то в лесу, где вы потом его сами сможете найти. Есть такое место?
– Есть! – обрадовался Митяй. – Проша, а там, на берегу, где мы глину копали, там несколько деревьев с дуплами, помнишь? Мы еще проверяли, есть там пчелы и мед или нет. Вот в дупле и схороним!
– Вот сразу в дупло и отнесете! И только потом в лагерь к мамкам. И никому ни слова, никому! А я тем временем в город пойду. Когда вернусь, не знаю, но сведения о найденном портфеле я должен передать советскому командованию. Помощь нам может понадобиться очень скоро. Я бы с собой его взял, да нет никакой гарантии, что с немцами не встречусь. И тогда прощай удача! Так что вам нужно сохранить портфель, а мне – передать о нем информацию. Понятно?
– Так точно, товарищ командир, – мальчишки по-военному вытянулись перед Коганом.
– Верю в вас, бойцы! – Коган положил ребятам руки на плечи и посмотрел в их глаза.
Пройти за сутки почти пятьдесят километров было невозможно, но Коган прошел. Он шел, когда идти было невозможно, когда не слушались ноги. Он думал о задании, о мужественных мальчишках, которые теперь помогали ему и спрятали портфель. Он думал о том, что по неопытности мальчишки могут отдать портфель не тому человеку или погибнуть и никто не найдет больше этот архив. А еще он шел, стиснув зубы, и вспоминал Ольгу, симпатичную и храбрую летчицу, чье тело он вынужден был оставить в лесу, в кабине самолета. «Хорошо, что я оставил документы Ольги у Марфы Ивановны и рассказал ей, где и как погибла девушка. В случае чего ее подвиг не останется в забвении, и она не будет в числе пропавших без вести».
Уже почти стемнело, когда неожиданно из-за дерева перед ним вынырнул человек в гражданской одежде и старой замызганной кепке. Он повел стволом «шмайссера» и тихо приказал по-русски:
– Стой! Подними руки и не шевелись!
«Вот усталость и дала о себе знать, вот и подвела», – с горечью подумал Борис и тихо выругался. Из-за дерева вышли еще двое одетых в гражданское, с заправленными в кирзовые сапоги брюками, и каждый держал в руках немецкий автомат. Еще оставалась надежда, что это партизаны, надежда на чудо, что это Шелестов уже привел группу из отряда. Но надежды рухнули, когда он услышал, как один из мужчин что-то приказал по-немецки, и двое его помощников быстро и умело обыскали незнакомца, вытащили из-за ремня под пиджаком трофейный «вальтер», а потом, толкая дулом автомата, повели в заросли.
