«Иной раз в наших местах задаются такие характеры, что, как бы много лет ни прошло со встречи с ними, о некоторых из них никогда не вспомнишь без душевного трепета. К числу таких характеров принадлежит купеческая жена Катерина Львовна Измайлова, разыгравшая некогда страшную драму, после которой наши дворяне, с чьего-то легкого слова, стали звать ее
Введение фигуры рассказчика, свидетеля событий; реальная географическая координата – Мценский уезд; наконец, подробный портрет Катерины Львовны – всё это должно убедить читателя, что он погружается в
«Катерина Львовна не родилась красавицей, но была по наружности женщина очень приятная. Ей от роду шел всего двадцать четвертый год; росту она была невысокого, но стройная, шея точно из мрамора выточенная, плечи круглые, грудь крепкая, носик прямой, тоненький, глаза черные, живые, белый высокий лоб и черные, аж досиня черные волосы»407.
Это почти казенный язык протокола, таким полицейские составляют словесные портреты[82] – автору необходимо заверить читателя: она существовала. Всё так и было! «Я всегда люблю основывать дело на живом событии, а не на вымысле»408, – замечал Лесков уже годы спустя после написания «Леди Макбет…». И тут мы сталкиваемся с любопытной проблемой: в системе его ценностей вымысел всегда уступает жизни. Литература, романное повествование «искусственно и неестественно», и уж если берешься за перо, подражай жизни с ее непредсказуемостью, невыстроенностью, неправильностью, ни в коем случае не пиши так, чтобы всё было «точно, как в романе»409.
Но почему же мы называем всё это литературной игрой, если описанная в «Леди Макбет…» «страшная драма» вполне могла разыграться на самом деле? Вот и сын писателя утверждал: «Фабула рассказа несомненно не выдумана. Лесков вообще, где и в чем только мог, предпочитал строить свои повести на подлинных фактах. Он мог легко услышать о близком к его “Макбет” происшествии в одной из бесчисленных поездок его по Поволжью, по России – “от Черного моря до Белого и от Брод до Красного Яру”. Мог слышать и от отца – орловского уголовного заседателя, а то и узнать нечто близкое и из дел Орловской уголовной палаты, в которой он начал свою личную службу»410.
Мог, конечно, слышать и от отца, и в поездках. Но, скорее всего, не слышал. Документальные источники очерка так и не были обнаружены, несмотря на то, что изучали его достаточно. В Орловской губернии, к которой принадлежал Мценский уезд, ничего похожего в первой половине XIX века почти наверняка не происходило: тройное убийство, совершённое женщиной, – случай беспрецедентный. Такая громкая история неизбежно должна была вызвать шумный резонанс, тем более при тогдашней увлеченности общества женским вопросом. Но ни в столичных газетах, ни в просмотренных нами насквозь «Орловских ведомостях» за 1838–1864 годы, публиковавших криминальную хронику, ни в делах Орловской палаты уголовного суда указаний на подобные преступления нет.
В воспоминаниях Лескова есть лишь одна история, отдаленно напоминающая сюжет «Леди Макбет…», которую комментаторы и называют возможным источником очерка: «Раз одному соседу – старику, который “зажился за семьдесят годов” и пошел в летний день отдохнуть под куст черной смородины, – нетерпеливая невестка влила в ухо кипящий сургуч… Я помню, как его хоронили… Ухо у него отвалилось… Потом ее на Ильинке (на площади) “палач терзал”. Она была молодая, и все удивлялись, какая она белая…»411 Здесь два сюжетных пересечения с событиями «Леди Макбет…»: убийство зажившегося свекра и наказание преступницы. Но причины реального преступления неизвестны. Обладал ли старик обширным наследством, которого заждалась его невестка, или же он просто замучил ее – ограничивал свободу, ворчал либо даже сам ее домогался, мы не знаем. И оснований возводить «Леди Макбет…» к этой истории у нас немного.
