По описанию, это был Олесь Вайно, парубок из соседнего села, которого он знал с раннего детства. В курене его знали как Михась Гривна. Веселый, заводной, голосистый. Когда-то он служил в отряде «Нахтигаль», славившемся певучими хлопцами.
В его смерть трудно было поверить. Таким бравым хлопцам жить бы да жить. А судьба вон как сложилась.
– Что-то тебе поплохело, я смотрю, – посочувствовал уголовник. – Ты его знал, что ли?
– Я знаю його, – тоскливо выдавил Свирид Головня.
– Хреновые твои дела, братуха, – посочувствовал главарь.
– Почему?
– Большевики умеют языки развязывать. Они в этом деле знатные мастера. Наверняка он про всех успел разбрехать и о тебе тоже. Как узнают, что ты здесь паришься, так тебе и хана придет!
– Не должен вин розказати!
– А куда денешься, если руки выкручивают… А когда тут хавка-то? – по-деловому осведомился главарь. – А то жрать больно охота.
– Не знаю. Вчора в обид приносили, – уныло отозвался Свирид.
– Понятно… А уже вечер. Значит, наркомовской пайки не будет. Хотя чего хлеб переводить, если в распыл решили пустить… Чиграш, – обратился главарь к молодому заключенному лет двадцати, – постой малость на шухере у кормушки, мне тут с Жиганом перетереть нужно.
Главарь отошел в дальний угол к шконкам, закрепленным к стене, и, подсев к приятелю, заговорил:
– Ноги нужно делать отсюда. Если не рванем, так нас сегодня ночью или завтра утром в расход пустят, как и остальных. Что скажешь, Жиган?
– Свояк, мы не за политику паримся. Сейчас политических щемят, нас не тронут, – неуверенно предположил собеседник.
– Цыгана помнишь? – неожиданно спросил Свояк, продолжая сверлить приятеля темными глазами.
– Ну?
– Политику ему пришили, когда он от ментов отстреливался. Вышку дали. Во дворе Куйбышевской кичи его замочили. Думаешь, наши дела получше?
– Может, дождемся этапа, а там по дороге и срулим?
– Ты уверен, что до этапа дотянешь? Ноги нужно делать сейчас! – настаивал главарь. – Завтра может быть поздно.
– Что ты предлагаешь?
Свояк глянул на дверь, где, заслонив кормушку тощим телом, стоял Чиграш и чутко прислушивался к шагам, раздававшимся где-то в дальних концах коридора.
– Нужно пятки вострить… Если все выгорит, так завтра уже пироги жрать будем.
– Как ты слиняешь, когда на вышках сова кукует?
– Не боись, все путем будет, – бодро произнес главарь. – Чиграш, давай сюда!
Парень отступил от двери, подошел к главарю, приглушенно заговорившему. Слов было не разобрать; различались лишь отдельные слова, по которым невозможно было понять сказанного. Чиграш напряженно слушал, внимая каждому слову главаря. Жиган довольно хмыкал, едва кивал, вставляя порой редкие реплики.
Неужели надумали побег? По мнению Свирида, бегство из областной тюрьмы было сущим безумием. За двухсотлетнюю историю Станиславского каземата не было осуществлено ни единого побега, хотя попытки предпринимались не однажды. Шестиметровые заборы, опоясывающие тюрьму, и толстые стены корпусов должны были напрочь отбить всякую мысль о возможности побега. Даже если допустить вариант, что каким-то неведомым образом удастся выйти за пределы камеры, то далее идет длинный коридор, разбитый на отсеки железными решетками с тяжелыми коваными дверьми. А во дворе на вышках неустанно стоит караул, который встретит их автоматными очередями.
Ни единого шанса на спасение!
Пошептавшись, Свояк сказал Чиграшу.
– Начинай! Громче ори! Чтобы тебя в другом конце коридора слышно было.
Жиган вдруг повалился на пол, ухватился за живот и громко застонал от боли. Чиграш подошел к двери и дико закричал, забарабанив кулаками в металлическую дверь.
– Вертухаи, лепилу зовите!! Человеку плохо! – Металл отзывался на удары бездушным глухим звуком. – Охрана, человек помирает!!
Еще через несколько минут из-за двери раздался недовольный грубый голос надзирателя.
– Чего шумим? В карцер захотел?
– Человеку плохо, лепилу зови! До этапа не дотянет.
Приоткрыв кормушку, надзиратель увидел в центре камеры лежащего на полу заключенного, державшегося за живот и корчившегося от боли.
– Черт бы его побрал! – выругался охранник и громко крикнул в проем камеры. – Отойти всем к противоположной стене.
Свояк и Чиграш послушно попятились.
– Я сказал всем! – крикнул надзиратель застывшему у окна Свириду. – Туда, к ним!
Головня неуверенно присоединился к остальным, поглядывая на корчившегося на полу Жигана. Все было по-серьезному. Уголовник дергался в конвульсиях, изо рта клочьями на серый бетонный пол повалила желтоватая пена. Глаза у бедняги уже закатились, и он таращился белками в серый потолок; по жилистым худым ногам пробежала судорога, как если бы вытряхивала из его тщедушного тела остаток жизни.
