– Послушай, хохол, – произнес негромко Свояк, стараясь рассмотреть в темноте лицо Свирида.
Получалось плохо: вместо глаз у того были темные глубокие провалы, в которых легко умещалась вся ночь.
– А ты нас, часом, под вышку не подведешь? Мы все в хату завалим, а там нас из автоматов твои дружки пошмаляют.
– Зачем мени це треба? Ти мени помог, а я тоби допоможу.
– А ты не срулишь?
– Коли б я хотив уйти, то зробив би це ранише.
– Тоже верно… Ладно, иди, обождем, – произнес миролюбиво главарь, отступив в глубокую тень широкого клена.
На какую-то минуту самым краешком из-за темного облака боязливо выглянула луна, осветив светло-серым сиянием дорогу, на которой, как рассыпанные лоскуты, лежали багрово-желтые кленовые листья.
Свирид Головня уверенным шагом направился к ближайшему дому с открытым окном. В темноте украинец выглядел нескладным, несуразно длинным и худющим, как искривленный гвоздь. Остановился перед низкой калиткой, уверенно отбросил крючок, пересек двор и решительно поднялся на невысокое истертое крыльцо. На короткий стук, показавшийся в ночи очень громким, почти сразу же, как если бы в доме ожидали поздних гостей, вышла стройная хозяйка.
В плотных сумерках ее лица рассмотреть было нельзя, только размазанные контуры. По негромкому голосу, доносившемуся до урок отдельными фразами, было ясно, что женщина молодая. На длинное – до самых пят – платье была наброшена душегрейка, не делавшая ее бесформенной, а даже, наоборот, подчеркивала ладность фигуры.
Смысл разговора был непонятен. Но по горделиво вскинутой головке и по твердым интонациям женщины, порой доносившимся до слуха, Свояк понимал, что она не в восторге от полуночного визита.
– Все, накрылся наш ночлег, – буркнул он невесело.
В какой-то момент показалось, что хозяйка готова спровадить с порога незадачливого полуночного гостя, но она вдруг неожиданно отступила в глубину хаты под яркую лампу, осветившую ее взволнованное лицо, и произнесла:
– Нехай заходять.
Свирид боевито махнул рукой, давая понять, что можно подходить, и уверенно последовал за хозяйкой.
– Будьте начеку, кто знает, что они там надумали.
Город сковал комендантский час. В окнах горели лишь редкие огни. На улицах не встретить даже случайных прохожих. Раздолье было только дворовым собакам, которые, будто бы переругиваясь, потявкивали без особого задора. Обычная украинская ночь в прифронтовой зоне, не терпящая суеты и ненужного шума. Где-то далеко и неожиданно громко затарахтела самоходка, а потом вдруг умолка, как если бы устыдилась собственной бестактности.
Прошли в сени. На крючке, с правой стороны от входа, висело старое польское обмундирование. У противоположной стены – колченогий стул с округлыми ножками, на котором лежало какое-то ветхое тряпье. С левой стороны от входа протянулась – под самым потолком – веревка со свешивающимися неровными гирляндами березовыми вениками.
Обыкновенная хата, совсем немногим отличающаяся от пятистенок, что ставят в черноземной полосе России. Вот только разве что тряпица, брошенная под ноги – старая, изрядно затертая ступнями, – была с узором в виде лебедя, расправившего крылья. Такого угловатого узора и с таким набором ярких цветов в России не встретить, там вышивают по-другому.
В хате было чисто и очень аккуратно прибрано. Обстановка скромная. Имелось лишь самое необходимое. Кухонный стол в центре, четыре стула с высокими узкими спинками и комод в углу.
На стенах – множество фотографий, где, к удивлению Свояка, он рассмотрел несколько снимков мужчин, одетых в австрийские мундиры.
Более поздние фотографии висели несколько отдельно. Среди них – в центре – выделялся снимок, запечатлевший крупным планом двух мужчин в польской военной форме. Немного в стороне – фотография совсем молодого парня в красноармейской шинели и в буденовке образца тридцать девятого года. Как-то в этом иконостасе все перемешалось.
Уловив на лице Свояка удивление, женщина пояснила:
– Это брат мой, на границе погиб.
– Понятно… Как тебя зовут?
– Марыся.
– А меня… Глебом зови.
Только сейчас Свояк мог рассмотреть хозяйку в полной мере. Высокая. Статная. С небольшой полнотой, какая делает женщину еще более привлекательной. На крепких ногах обнаружились кожаные сапожки с красными и синими узорами.
Жиган с Чиграшом стояли немного позади и буквально буравили женщину взглядами. Скрестив руки на высокой груди, она уверенно выдерживала мужское внимание и тоном, какому сложно было возражать, произнесла с украинскими мягкими интонациями, но на хорошем русском языке:
– Могу приютить на время, а как все успокоится, уходите. Картошку сейчас принесу, только что сварила. Чугунок на плите. Молоко тоже есть.
– А сальцо-то имеется?
– Будет. Масло немного есть.
– Годится. Богато живем! – бодро поддержал Жиган, продолжая беззастенчиво пялиться на женщину.
– А куда же ты нас спать положить, хозяюшка? – улыбнулся он широко и плотоядно.
– Спать будете на подловке.
– А кто же нас согреет?
– Под крышей тепло, – с подчеркнутой любезностью отвечала хозяйка, не замечая игривых интонаций гостя. – Не замерзнете.
