– А может, ты нам постелишь? – продолжал напирать Жиган, ступив на шаг ближе.
– На подловке сено и матрасы имеются. Есть одеяла. Справитесь сами, – серьезно отвечала хозяйка.
Самообладания ей не занимать. Повернувшись к Жигану, Свояк зло процедил.
– Хорош базарить! Не строй из себя баклана. К нам по-людски, и мы тем же самым отвечаем.
– Свояк, что за кипешь? – обиженно протянул Жиган. – Пошутковал малость.
– Да за такое кваканье…
– Ладно, остынь.
– Ты вот что, хозяйка… От нас шума не будет. Это я тебе обещаю. Мы бродяги тихие, нам лишнее внимание ни к чему. Да и тебе не хотим неприятности доставить. Как тут все уляжется, так мы сразу и уйдем… Так что у нас там с хавкой?
Подняв ухват, хозяйка сноровисто поддела с печки раскаленный чугунок и поставила его в центр стола на металлическую подставку. Чугунок дышал жаром, пахло вареной картошкой, нагоняя на гостей еще больший аппетит.
Ладная, быстрая, Марыся уверенно разложила картошку по алюминиевым тарелкам, нарезала каравай хлеба на ровные аккуратные ломтики. В крынках принесла студеное молоко и аккуратно разлила его по жестяным кружкам. Сбегав в огород, принесла зеленого лука и, мелко его нашинковав, щедро посыпала на картошку.
– Эх, хозяюшка, как у тебя все спорится, – произнес Свояк, макая стрелку лука в соль. – Вот достанется же кому-то такая краса.
– Угощайтесь, гости дорогие, – произнесла Марыся. – Чем богаты, тем и рады.
Рассыпчатая картошка с зеленым лучком, да еще и со свежим сливочным маслом пошла отменно.
Вытерев руки о передник, хозяйка присела рядом и, странно улыбаясь, наблюдала за тем, с каким аппетитом поглощается незамысловатая крестьянская еда нежданными гостями.
Головня, сидевший напротив, хмуро рассматривал Марысю. Не замечая его взглядов, а может быть, напротив, из какого-то бабьего озорства, хозяйка посматривала на Свояка и подкладывала ему очередную картофелину, заставляя Свирида мрачнеть еще более.
– Ты кушай давай, – по-доброму приговаривала Марыся, – вон ты какой большой. Таким, как ты, питаться нужно хорошо.
Через грустные глаза выпирала душа, покалеченная любовью. Немного помолчав, добавила:
– Мой муж был таким.
– Спасибо тебе, хозяюшка, – довольно улыбался Свояк, – если бы не твоя забота, так я бы из-за стола голодным поднялся.
– А чем ты занимаешься, Глеб? – спросила женщина, ответив откровенным взглядом.
– Чем я только не занимался, – поддев вилкой очередную картофелину, проговорил Свояк. – По жизни бродяга я… Сегодня я здесь, а завтра могу быть в другом месте. Корешей у меня всюду полно… Так что, как только выберусь отсюда, к ним подамся. Встретят как полагается. Свое имя не запятнал, на Советы и дня не работал. Меня всюду будут рады встретить. Погощу у тебя, красавица, а там в родные края подамся, – добавил Свояк, встретив ее взгляд.
– А где ты живешь?
– Под Бобруйском.
– А жена у тебя есть?
– У таких бродяг, как я, жены не бывает. Нет у меня ни жены, ни детей, ни хозяйства. Да и какое у меня может быть имущество, если сегодня я здесь, а завтра за сотню верст от этого места буду… Хорошая у тебя картошка, рассыпчатая, давно меня так вкусно никто не потчевал. Находился я сегодня, ноги уже не держат. Может, ты мне покажешь, где я могу свои кости бросить?
– Смешной ты, – улыбнулась хозяйка.
Что-то во взгляде женщины неуловимо поменялось. Вроде она оставалась прежней, с той же улыбкой, и весело посматривала на нежданных гостей. Обычная приветливая хозяюшка, готовая накормить уставших путников и дать им кров. Но в какой-то момент Свояк почувствовал, что они стали друг другу ближе, как если бы Марыся пододвинулась к нему на полшага.
Едва заметную перемену незримо почувствовал и Свирид, вдруг сделавшись серьезнее прежнего.
– Пойдем покажу, где вы расположитесь, – поднялась Марыся, колыхнув юбкой. – Нужно во двор пройти, а там на подловку лестница приставлена.
Уверенно, зная, что Свояк последует за ней, зашагала к двери, выходящей во двор.
«Своих» женщин Свояк определял едва ли не с первого взгляда, осознавая, что с ними может что-то получиться. Порой мимолетное влечение перерастало в нечто более серьезное. На его жизненном пути такие женщины встречались не однажды, трех из них он вспоминал особенно часто. В каждую он буквально врастал всем своим существом, а потому расставание с ними давалось особенно тяжело. Без разрыва внутренних тканей не обходилось. А потом раны очень долго кровоточили и скверно заживали.
