Свояк вышел из хаты и по узкой тропке, которую они успели натоптать за последние несколько дней, направился в сторону дороги. Остановившись метров через двести, посмотрел на черневший лес (не мог отделаться от ощущения, что за ним кто-то пристально наблюдает) – выглядевший безмолвным, а в сгущающихся сумерках мрачноватым.
Вдруг в стороне хрустнула ветка. Рука скользнула в карман. Пальцы коснулись прохладного металла, отчего он почувствовал себя увереннее. Неожиданно из леса вышел олень. Подняв красивую голову, он некоторое время пристально смотрел на Свояка, стоявшего на тропе, а потом с показной леностью, понимая, что ему ничто не угрожает, царственно удалился в чащу.
Отлегло. Свояк вдруг понял, что крепко сжимает рукоять пистолета, готовый в любое мгновение произвести выстрел.
Спустился по откосу прямиком к раздолбанной широкой грунтовой дороге. Какую-то неделю назад автотрасса была шумной. Нескончаемым потоком в сторону фронта по ней двигались тягачи, танки, самоходки. Большая часть из них уже успела сгинуть в пепелище войны. Несколько дней для фронта срок немалый, а дорога еще хранила отпечатки их траков. Сейчас, когда местность стала глубоким тылом, движение по дороге стало редким. Лишь иной раз протарахтит какой-то грузовик по своим тыловым надобностям – и снова безмолвие.
Понимая, что следует запастись терпением, Свояк отошел на обочину и, достав из кармана клок бумаги, проворными ловкими пальцами свернул самокрутку. С табачком оно как-то повеселее ожидание.
По дороге в основном двигались подводы, на которых хуторяне везли домашний скарб. Однажды проехала телега, на которой аккуратным рядком лежали мешки с зерном. Крепенькая, но низкорослая лошадка неторопливо, но очень уверенно тянула тяжелый груз, а хозяин – худой украинец с длинными жилистыми руками, – облегчая повозку, смиренно топал рядом.
Дважды проколесили легковушки: в первой в салоне находились два полковника, а другая, совершенно пустая, промчалась с такой скоростью, подпрыгивая на ухабах, что Свояк не успел даже выскочить на дорогу.
Еще протарахтели два мотоциклиста. Солдаты, сидевшие в колясках с автоматами в руках, до ряби в глазах всматривались в негостеприимный мрачный лес, таивший опасность едва ли не за каждым деревом.
Выкурено было три самокрутки. Горло раздирало, а подходящего транспорта не появлялось, и когда Свояк уже отчаялся доехать до города на попутном транспорте и уже хотел было напроситься в попутчики к старику, ехавшему на старой скрипучей подводе, как вдруг за поворотом послышался далекий гул натуженно работающего двигателя. «Полуторка!» – мгновенно определил Свояк. Двигатель не сильный, изрядно изношенный, а разболтанные поршневые пальцы молотили так громко, как если бы в цилиндр забрался барабанщик.
Еще через минуту грузовик выехал из-за поворота. Расколоченная ходовая часть – с убитыми амортизаторами, с гнутыми рамами и мостами – энергично стучала всеми трущимися деталями. Машина тыловая, самая что ни на есть рабочая. В ее биографии было немало героического прошлого, где было место и передовой, и долгих поездок по загубленным прифронтовым дорогам. Значительно побитая, пораненная, со следами от осколков и пулевых пробоин, исчерпав весь свой боевой ресурс, она, как инвалид, испытавший в суровую годину немало лишений, была списана в тыловую часть, где предполагалось, что ее судьба будет не столь обременительной.
Швырнув недокуренную самокрутку на обочину, Свояк вышел на середину дороги и принялся энергично размахивать руками, призывая водителя остановиться. Тот, не сбавляя скорости, мчался прямо на него, а когда, казалось бы, столкновения не избежать, резко вывернул в сторону и остановился:
– Чего стоишь, славянин?! – рассерженно выкрикнул водитель, рябой солдат лет тридцати. – А если бы кузовом зацепил? Одно дело на фронте гибнуть, другое дело – под машиной! И не обидно тебе?
– Было бы обидно, земляк, – легко согласился Свояк, обезоруживая водителя широкой располагающей улыбкой. – Подкинь до города. Вот так надо! – рубанул он себя по горлу.
– А что за нужда такая? – несколько тише и примирительнее поинтересовался водитель.
Жестковатые черты лица как-то сами собой размякли, глубокие морщины у глаз помалу разгладились, в голосе прозвучало искреннее сочувствие.
– Женщину хочу свою увидеть, к ней еду. Возможно, что последняя ноченька у меня с ней.
– А дальше на фронт, что ли?
– Все так. Кто знает, как там сложится… А там будет что вспомнить, и помирать не так страшно.
– Пойми, ты, нельзя нам посторонних подвозить, – едва ли не в отчаянии выкрикнул водитель. – Неужели не знаешь, что тут делается? Только на прошлой неделе три машины из леса бандеровцы расстреляли.
– Послушай меня, уж не за бандеровца ли ты меня принял? Разве стал бы я руками на дороге размахивать? Пристрелил бы тебя вон там, на крутом повороте, где ты скорость сбросил. Оттащил бы твой труп в лес, а сам бы за руль сел. А потом ведь я не за просто так.
– Черт с тобой, садись! – сдался водитель, принимая весомость аргументов. – Полезай в кабину. Документы у тебя в порядке?
