Во всей его фигуре чувствовалось такое торжество, такое самодовольство, что Бине, пианист, музыкант, в жизни не обидевший ни одного человека, покачав головой, еле слышно процедил сквозь зубы: «Подлец!»
Оглушенный ударом Лемке, Егор Николаевич кое-как пришел в себя и с трудом присел на дрова. Митька, увидев, что дед жив, тихонько подполз к нему.
— Больно, дедушка?.. — горячо зашептал он сквозь слезы.
— Ничего, милый, ничего… Тебя-то не били, палачи?
— Нет, дедушка, только вон тот меня ногой ударил, — кивнул Митька на стоявшего спиной к ним Лемке.
В этот момент капитан отшвырнул сигарету и, подозвав фельдфебеля, небрежно указал на лесника и Митьку:
— Возьмите в свое распоряжение трех солдат и доставьте этих на станцию. Да смотрите, чтобы мальчишка не убежал. — И он снова пнул ногой Митьку. — Мы повесим старика и этого ублюдка на станции. Кстати, могу поручить это приятное дело именно вам, господин Бине. Надеюсь, вы не откажетесь от такого удовольствия, а?
И Лемке злорадно усмехнулся.
Нет, Бине решительно не понимал, почему капитан хочет непременно расправиться со стариком и ребенком?.. Окруженные с четырех сторон верховыми, лесник и Митька шли по дороге, ведущей на станцию. Бине ехал рядом, смотрел на них и не мог понять — действительность это или скверный сон? Неужели капитан Лемке говорил всерьез и сейчас прикажет повесить вот этого белокурого, голубоглазого мальчугана?..
Лемке ехал впереди, метрах в пятидесяти от арестованных и их конвойных, рядом с командиром кавалерийского эскадрона Отто Лютке. Он рассказывал своему спутнику какой-то непристойный анекдот и громко хохотал.
Митька шел, держась за руку деда. Иногда он поднимал голову и смотрел на окружавших их верховых солдат. У каждого в руках был автомат. И дуло каждого автомата направлено было прямо на него, Митьку, и на дедушку. Ему казалось, что у всех конвойных совершенно неподвижные, словно из дерева вырезанные лица. Только один, ехавший рядом, посмотрел вдруг на него как-то странно, будто даже с грустью и сочувствием… Впрочем, это Митьке, наверно, просто почудилось. К тому же, заметив устремленный на него Митькин взгляд, немец сразу отвернулся…
Ранним утром, едва только взошло солнце, Федька вылез из сенного сарайчика, легонько ткнул носом в бок подбежавшего к нему Шанго, потом перелез через забор и подошел к качелям. С минуту постояв возле них, он лениво почесал лапой за ухом и, оглянувшись на дом, развалистой походкой побрел в лес. Лакомясь на ходу черникой, Федька потихоньку добрался до старой делянки, километра за два от сторожки. Делянка сплошь заросла мелким березняком и ежевичником. Почуяв запах спелой ежевики, медведь с треском вломился в кусты и с аппетитом принялся поглощать сочные ягоды. Наевшись, Федька забрался в тень, под кусты, и заснул. Основательно выспавшись, он снова поел ягод, напился из ручья и только после этого не спеша направился к сторожке.
Дойдя до Мокрой делянки, с которой был виден домик, Федька вдруг остановился, поднялся на задние лапы и потянул носом. Пахло горелым. Федька тревожно заворчал.
Озираясь по сторонам, он затрусил к дому. Но, выбежав на опушку леса, увидел на месте сторожки лишь дотлевающие головешки, обуглившиеся бревна… Федька подошел к чудом уцелевшему забору и остановился в недоумении, со страхом глядя на кое-где еще вспыхивающее пламя. Временами раздавались шипенье и треск и столб пламени вздымался кверху. Пожарище окутывал едкий дым.
Прижав уши и свирепо поблескивая маленькими глазками, Федька повернул голову в сторону сеновала: сарай сгорел до тла. Только рой искр взлетал иногда над тем местом, где еще совсем недавно было Федькино жилье.
Не обращая больше ни на что внимания, Федька усердно искал глазами своего маленького хозяина. Осторожно пробираясь вдоль забора, он подошел к куче дров, недавно напиленных стариком и Митькой. На одном из поленьев запеклась кровь лесника. Федька глухо, тревожно заворчал. На земле валялась шапка Егора Николаевича. Медведь обнюхал ее, потом нашел то место на траве, где лежал его друг, брошенный на землю ударом немецкого сапога. Под лапу Федьке попался какой-то небольшой блестящий предмет — Митькин перочинный ножик, выпавший из его кармана. Федька еще раз обнюхал все, поднял голову, грозно рявкнул и помчался по следам своего хозяина.
Шагая по дороге в окружении карателей, Егор Николаевич неотступно думал об одном:
«Бежать надо, но как? А если не убежим — повесят. И за что взяли? Может, узнали немцы, что год назад убил я одного диверсанта и ранил второго? Или предал кто-нибудь? Неужто кто из партизан попался, не выдержал на допросе и выдал партизанского связного? Ну, тогда крышка! Да не себя жалко — прожил на свете шестьдесят пять лет и довольно. С Митькой-то что они сделают? Замучают мальчонку, палачи! Хоть бы ему бежать…»
Так размышлял Егор Николаевич. Решившись наконец, он взглянул на внука и сказал вполголоса:
