— Про Тайку? А дальше худо у нее получилось. Реже да реже, смотрю, наведывается Николай, потом совсем перестал ходить. Одинова встречается Тайка, несет три буханки хлеба и сумку наперевес. Я ей говорю: «Колюхе-то али не совестно? Пошто сама везде рвешься?» Она так глянула на меня, как будто я досадила ей. В командировку, отвечает, уехал в Нею. Нет, думаю, тут что-то другое. Так оно и оказалось, бросил он ее, скрылся на уезд.
Под окнами прогомонило стадо. Коровы трубили, вызывая хозяек. Должно быть, пастух протрещал черенком плети по тыну.
— Одну овечку держу, Сереженька. Нынче, слава богу, тремя ягнятами она. Поди-ка, надо корову нам с тобой заводить. Женишься, дак ребята пойдут.
— Жениться теперь и ни к чему. Постарел я, мама, и душой устал.
Лицо матери совсем по-старушечьи сморщилось, плечи съежились.
— Не надо, мама.
— Сереженька, андел мой, знал бы ты, как изболелось по тебе сердце! До сих пор не верю, что ты насовсем дома. — Вытерла фартуком слезы. — Прожитое, что пролитое, не воротишь. Отдыхай, знамо, умаялся, вон глаза-то покраснели. Спи, я пойду овец застану.
Печное тепло брало в плен, приятной тяжестью разливалось по телу. Сергей закрывал глаза и пытался представить Тайку. Она виделась ему все такой же доверчивой девчонкой, какой была десять лет назад.
Сергей сразу почувствовал сдержанное отношение к нему односельчан. Не доверяли, побаивались, особенно ребята. Сашка, тот и знаться не хотел: затаил обиду.
Устроился Сергей сплавщиком, решив, что удобнее будет работать не у себя в совхозе. Попросился на ближний участок, от Платонова омута до бывшей мельницы Томилихи.
Рано утром, когда над мглисто-синими лесами всплывало солнце, он выходил из бора к высоким березовым лавам, перекинутым через реку. Здесь поджидал напарников: сплавщиков развозили по берегу Пешмы на машине.
Это было ни с чем не сравнимое чувство полной свободы, уединенной близости к природе. Журчала в подпоринах вода. Берега звенели птичьими голосами. Над разлужьем стлался розовый туман. Пьяно пахло черемухой, и чудилась Сергею холодноватая свежесть талого снега, и сами черемухи стояли, будто присыпанные снегом. Вспоминались молодые весны, тихоновские гуляния, когда у каждой девчонки в руках непременно ветка черемухи — деревенский одеколон. И в кепках парней черемуха, и на подоконниках в избах букеты.
Чуть ниже лав широко раздвинул берега Платонов омут. Все так же стояла у обрыва, распушив косы, живучая ветла. Давно это было: теплые ночи, ласковые Тайкины руки, и жаркий шепот, и пересохшие губы…
Встретился с ней на третий день после приезда, когда поправлял за двором покосившийся тын, копал ямы под новые столбы. Сначала подлетел ее сынишка:
— Дядя, смотри, как я фурыкну!
Налепил на конец ивового прута глиняный катыш, размахнулся — шлеп! Прямо в простенок между окнами соседнего дома.
— Э-э, брат, так не пойдет!
— Сорвалось, — сконфузился мальчишка и принялся раскатывать новый шарик. — Я знаю, как тебя зовут. — Хитро прищурил глазенки. — Дядя Сергей. Точно? А меня Славка.
— Вот видишь, как мы быстро познакомились. — Сергей постучал лопатой о комель столба, околачивая глину.
— Дядя Сергей, тебе с Климовым козлом Яшкой не сладить.
— Почему? — усмехнулся Сергей.
— Он сильный. Вчера бригадира дядю Колю Морошкина с ног сшиб. Разбежался да ка-ак ударит сзади — у дяди Коли даже кепка кувырнулась. За мной гнался…
Тут и подошла Таисья. Сергею бросилась в глаза женская медлительность в ее походке. Похудела и ростом, кажется, стала выше, может быть, оттого, что была в босоножках на каблуках. Золотистые косы, уложенные короной, придавали ее лицу не знакомые прежде Сергею строгость и красоту. В спокойных карих глазах оставалась неразгаданной глубина.
— Славик, пошли обедать, — позвала сынишку. В робкой улыбке дрогнули уголки губ. — Здравствуй, Сергей! С возвращением тебя!
— Здравствуй, Таисья! — впервые назвал ее так и почувствовал стеснение.
— В поселке видела тебя сегодня.
— В сплавную контору приходил на работу оформляться. Не хочу мозолить глаза своим тихоновским.
— Я уж притерпелась ко всему. Сейчас увидят нас, тоже языки чесать будут.
— В кривом глазу и прямое криво. — Сергей снял с тычинки кепку, прикрыл стриженую голову. «Странно! Столько времени не виделись, а разговора путного не получается, — досадовал он. — Ведь любила она меня, до безумья любила! И вот, поди ты, как все повернулось».
И Таисью, видимо, тяготил такой натянутый разговор. Выпятив из-под узкой юбки гладкое колено, она перекатывала босоножкой осколок кирпича. В чистых, как устоявшаяся осенняя вода, глазах ничего не прочтешь: ни волнения, ни упрека.
— Славик, перестань махать прутом! Дай ручку.
Больше ни слова не сказала. Увела сына…
Сергей любил сидеть и курить посредине лав, наблюдая за игривой плотвой. Рыбешки то исчезали в зеленой, стелющейся по дну траве, то скоплялись на стрежне против подпорин. Иногда появлялся осторожный, медлительный голавль. «Почему он всегда один? — удивлялся Сергей. — Скучно небось среди этой мелюзги. Наверно, какой-нибудь бедолага вроде меня».
