— Шесть лет пьем от нее молоко и никакой болезненности не замечали. Шутка ли — лишиться коровы! Нет, никуда я ее не поведу, — не соглашался старик. — К дилектору пойду завтра жаловаться — и шабаш.
Анна Васильевна тотчас всплакнула, попыталась подступиться к зоотехнику с другой стороны:
— Ты бы, это самое, Галина Андреевна, не сказывала никому, да и вся недолга. Ведь вон у других-то все добро-здорово, одна наша Миленя оказалась под сумлением. Сделай такую милость!
— Не могу, Анна Васильевна. Это преступление будет с моей стороны: есть порядок, который должны все соблюдать. Из совхозного стада семнадцать караваевок отправили, думаете, не жалко было?
Девчонки захлопнули чемоданчик с ветеринарным инструментом и ушли в другую деревню.
— Пигалицы безмозговые! — проклинал их Агафонов. — Уколы какие-то придумали — прежде ничего подобного не бывало. Ну, хоть бы вздуло шею-то, а то будто горошинка перекатывается: из-за такой крохотной малости придрались.
— Миленюшка, кормилица, что же теперь будет-то? — растерянно приговаривала Анна Васильевна. — Ну-ка, подвела ты нас в самое неурочное время! Сейчас Алексей с Володюхой приедут, наверно, и внучат привезут. Совсем нежданная беда.
Ходили вокруг коровы, обреченно гладили ее, недоуменно вздыхали. Миленя не могла знать о неумолимом приговоре зоотехника, она лениво перекатывала жвачку, ощущая прикосновения хозяйских рук как обычную ласку.
Кур Иван Михайлович зарубил и петуха не пощадил, потому что какой от него прок — яиц не снесет. Теленка, не посчитавшись с указанием, продал на мясо многодетному Николаю Семенову, приехавшему с Севера. Тот взял без всяких опасений, правильно сделал.
Насчет Милени ходили к совхозному директору Ермилову, пытался уговорить, что не будет от нее помехи общественному стаду. Ничего не добился, понял, сколько ни мудри, не отступятся, раз такое положение.
Борька Морозов подъехал на грузовике с высокими бортами во время обеда. Машина у него специальная для перевозки скота, нынче не гоняют на сдачу своим ходом, чтобы коровы не теряли в весе.
Васильевна не успела даже подоить корову, потому что Борька начал торопить. Вся деревня помогала заводить Миленю по наклонным половым доскам в кузов машины: Иван Михайлович с Борькой что было силы тянули за веревку, привязанную к рогам, остальные подхлестывали и подталкивали сзади, выкручивали хвост. Миленя упрямо упиралась, раздувала ноздри, ее пугали возбужденная толпа людей, запах машины и высота, на которую предстояло подняться, но все же пришлось покориться. Борька безжалостно привязал ее голову к переднему борту, победно хлопнул ладонью по лопатке:
— Пришвартовали, никуда не денется! Ты, Михайлыч, полезай в кабину.
— Не-е, я в кузове останусь, все для нее поспокойней.
Жена, не стесняясь односельчан, оплакивала Миленю, как человека, терла фартуком покрасневшие глаза, суетилась около машины. Иван Михайлович недовольно хмурился, даже почувствовал некоторое облегчение, когда тронулись.
От Евдокимова до самой железнодорожной станции — гравийный большак. Борька погнал машину без всякой осторожности, так что Ивану Михайловичу самому было впору устоять на ногах. Однообразно стелилась под колеса белая дорога, сухим ветром секло глаза.
Миленя не пыталась освободиться. Веревка больно давила ей голову, кузов шатался под ногами, она напрягалась, как на льду, обмирала, когда встряхивало на выбоинах.
Что же произошло? Куда и зачем ее везут? Еще какой-то час назад она со спокойной сонливостью лежала на теплой деревенской луговине вместе с другими коровами, ее ласкало солнце, просеянное через березы, овевали знакомые запахи, и все это казалось вечным и неизменным.
Когда Миленю выпустили впервые на улицу, она одичало носилась с такими же телятами, посчитав себя независимой от человека, но ошиблась и давно уже не представляла своего существования без хозяйки. Сейчас ее не было рядом, а Милене хотелось доиться, она все ждала, когда освободят рога, сбросив ненавистную веревку, и отпустят снова на деревенскую улицу… Ее свели на землю совсем в незнакомом месте, поместили в отдельный загон, где держали бракованных коров. Здесь им предстояло провести последнюю ночь перед отправкой в город.
Получив в конторе всего двести пятьдесят рублей, — за такую цену сдают телят, — расстроенный Иван Михайлович еще раз подошел к загону. Миленя требовательно мычала, звала хозяйку: ей давно пора было доиться, вымя настолько расперло, что из сосков капало молоко. Иван Михайлович спросил у рыжего заспанного мужика, дежурившего возле коров, нет ли ведра, дескать, молоко пропадает. Тот безразлично отмахнулся:
— От этих коров мне никакого молока не надо.
