Поначалу голавль, заметив человека, уходил на глубинку под бревна-топляки. А после привык и подолгу терся на каменистом переборе, лениво шевеля красными плавниками. «Красавец! Царь-рыба!» — восхищался Сергей. Хотел поймать голавля. Перепробовал всякие насадки — не берет. Отступился, с шутливым суеверием решил: «А что, если рыбка не простая, можно счастье на нее загадывать?» Уверовал в свою шутку и потому обычно поджидал сплавщиков на лавах, любуясь красноперым голавлем…
Останавливалась на том берегу машина, спускались к лавам, хрипло переговариваясь, длиннорукий, горбоносый бригадир Петрович, хмурый, как будто вечно не высыпавшийся Толя Кудрявый и демобилизованный Аркашка Топников, еще не сносивший военное обмундирование. С баграми на плечах шли вверх береговой тропинкой, как солдаты в строю.
Были и настоящие сражения, когда разбирали заторы. На полкилометра забьет бревнами реку — сплошной мост. Тут уж без Петровича не обойтись: командует грубовато, уверенно:
— Тоха с Аркашкой, валяйте на ту сторону! Поаккуратней… Начали с богом! С комля подтыкай, с комля! Раз-два, взяли! Еще раз… Вот то прежде развернем. На себя потяни, на крюк. Серега, полегче налегай, шест лопнет. Так его, так!
Это была тяжелая и опасная работа. Лес на воде чуткий, всякий момент может пойти скопом. Тогда берегись, беда, если не успеешь выскочить на берег. Надо иметь опыт и хладнокровие Петровича, чтобы выбраться с такого «живого» косяка. Бревна, как клавиши, играют под ногами бригадира, а он и не бежит даже, а идет быстрым, но расчетливым шагом.
— Была и у меня оплошка, под бревна попал, едва совсем не затерло, — рассказывал Петрович. — Пробую вынырнуть, ткнусь головой — бревна, снова ткнусь — никакого продуху. Такие обстоятельства. Думал, каюк мне, но наконец угодил в окошко. Только воздуху успел хватить, как тиснет с боков — и свет потерялся из глаз. Три ребра сломало. Ребята успели зацепить багром за фуфайку, спасли.
Другой бы после такой переделки распрощался с рекой, а Петрович, можно сказать, всю жизнь гоняет сплав.
— Теперь дело привычное, — спокойно рассуждает он. — На одном бревне могу стоя хоть до поселка уплыть.
Не раз удивлял он парней. Встанет на бревно, скривит ноги (подошвы резиновиков будто клеем прихватит к коре) и поплывет, как циркач, балансируя багром.
Сергею казалось, что судьба его чем-то похожа на судьбу Петровича. Нескладная у него получилась жизнь. Пришел с фронта, а дом заколочен: уехала жена с уполномоченным. Так и остался бобылем.
Толю Кудрявого с Аркашкой Петрович обычно посылал дежурить на мельничный перекат, а Сергея оставлял с собой. Может быть, потому, что оба были молчунами. Когда сплав шел спокойно, добрый час они могли просидеть рядом и не перемолвиться ни словом. Петрович дымит папиросу за папиросой, переминая в горсти острый подбородок (рыжая щетина потрескивает под жесткими пальцами). В серых, точно вылинявших от табачного дыма глазах то ли отрешенность, то ли задумчивая сосредоточенность. Однажды признался:
— Худо, Серега, одному. Для чего, спрашивается, живет человек? Бездетный умрет, и собака не взвоет. Другой раз проснешься — тишина в избе, как в погребе. Сяду к окну и смотрю, будто сыч, на темную улицу. Такие обстоятельства. Обидно бывает. — Глубоко затянулся и швырнул окурок в воду. — Ты тоже, смотрю, в старики записался. Рано. Одна головня и в печи гаснет…
— Не торкай, Петрович, в заноженное, — попросил Сергей. — Мне сейчас не слаще твоего.
Больше бригадир не откровенничал, наверно, обиделся.
Возвращаясь с Пешмы, Сергей по старой привычке останавливался у колодца. Не просто отдохнуть. Из-под куста волчьих ягод, за которым прятались от Моргуна, доставал топор и пилу и принимался за дело.
Распилил на плахи елку, придавившую колодец, расчистил от сучьев место и сруб поставил новый, из смолевой сосны в два венца. А еще наносил с реки рюкзаком мелких камней, засыпал дно, и колодец весь как бы осветился изнутри. Вода в нем, казалось, стала чище и приятней на вкус, может быть, от пряного запаха сосновых щепок.
С какой-то особенной бережью нес Сергей первые ведра колодезной воды. Тихоновцы подходили к нему, заглядывали в ведра, точно хотели убедиться, чиста ли по-прежнему вода.
Часом позже проковылял по дорожке к лесу старик Воронов: в одной руке — палка, в другой — бидон. За ним прошагала тетка Шура Круглова с длинным коромыслом на плече. И Таисья пришла по воду, когда Сергей доделывал лавочку.
— Все один поправил? — весело сказала она. — Даже лучше стало. И лавочку не забыл.
— Присядь, — предложил Сергей.
— Некогда, баня сегодня у нас. — Таисья подошла, смахнула стружки с выструганной скамейки. — Камней-то где взял?
— С реки наносил.
— На себе? — удивилась она. — Хоть бы Сашку попросил, он привез бы.
— Мы с ним теперь чужаки, не разговариваем.
— А я вот, видишь, разговариваю, — горько усмехнулась. — Мне бы ненавидеть тебя…
— И на том спасибо, — сухо ответил Сергей — Помнишь, как встречались здесь? Ты совсем не такая была.
