— Ты тоже другим стал. Посмотри, даже в бровях сединки. Каким парнем-то был, Сережа! — Таисья приблизилась к нему и, кажется, хотела протянуть руки. Сдержалась.
— Да, был. Все было. — Как бы испугавшись Таисьи, Сергей наклонился к ведрам. — Дай-ка я зачерпну тебе воды.
Отводя взгляд от Таисьиных глаз, поднял ей на плечо коромысло. Ворот кофты оттянулся, обнажив белую шею с родинкой у ключицы и светлый пушок в ложбинке меж лопаток. Пахну́ло таким знакомым запахом ее волос.
— Непонятный какой-то ты. — Вздохнула и пошла к дороге, плавно покачивая ведрами.
Сергей сел на скамейку и долго тюкал кончиком топора по еловому корню. «Непонятный! — вслух повторил он. — А то еще какой? Мамаша твоя проклятья сыплет на мою голову, Сашка отвернулся. Чем искупить вину перед ними?»
Он подошел к колодцу и, упершись руками в сруб, стал разглядывать себя в воде. Это было похоже на завораживание. Сергею показалось, что в глубине колодца шевелит красными плавниками чудо-рыба голавль.
Иван Михайлович повесил косу на сучок рябины, окинул взглядом скошенное: пожалуй, не меньше Клавдии Гусевой смахнул — молодая, а ленивая. Вон уж домой направилась.
— Чего рано побежала? Поди перекури.
— Мошка одолела. Прямо заедают, все ноги до крови расчесала, — пожаловалась Клавдия. — Тебя дак вроде и не трогают.
— Мое дело стариковское, а оне тоже разборчивые, смотрят, где помягче да поглаже, — шутил Иван Михайлович, щуря из-под козырька кепки светло-серые глаза.
Это верно, по утрам надоедливые мошки так и липнут к человеку, лезут в глаза, особенно если вспотеешь на косьбе. Над Иваном Михайловичем тоже мельтешат, только он не обращает на них внимания: присел на холмышек, окуривая себя дымом папиросы. С виду старик тщедушен, вылинявшая рабочая спецовка, подаренная сыном, болтается, как на подростке, трехдневная щетина серебрится на темном лице, щеки ввалились, а крупный нос сильно выдался. Скрестил на коленях несоразмерно большие руки с клешнято-жесткими пальцами, моргает, задумчиво глядя вдаль, и, как всегда, морщит лоб, отчего лицо не покидает выражение постоянной озабоченности.
Солнце уже поднялось высоко, но какое-то несмелое, и роса не сошла — можно еще потяпать. Бывало, косили по рекам, оврагам, лесным перелогам и опушкам, каждую луговину делили на паи́, ругались из-за лошадей, теперь покосу хватает возле деревни, за гумнами, потому что в Евдокимове всего пять коров. В поле их не гоняют; чтобы обойтись без пастуха, Иван Михайлович с помощью баб огородил деревню жердями — получился закрытый выгон.
А все же с каждым годом трудней обеспечивать корову сеном. Старики Агафоновы живут вдвоем, Васильевна частенько прихварывает. Поработали, почертоломили в свое время, пора бы и отдохнуть, благо государство пенсию платит обоим, да ведь не только для себя живешь: есть сыновья, есть внуки. Обещаются приехать на днях в отпуск, помогут. Самое время для сенокоса — рябина цветет, вырядилась во все белое, как невеста.
С такими мыслями Иван Михайлович докуривал папиросу, когда увидел приближающийся по дороге молоковоз. Машина приостановилась, на какое-то мгновение ее заслонило пыльное облако, из него вышли зоотехник Галина с незнакомой девчонкой, наверно, практиканткой.
— Здравствуй, Иван Михайлович!
— Здорово, красавицы! Чего это вы к нам?
— Прививки делать коровам и курам.
— Это еще к чему? — недоверчиво усмехнулся старик.
— У некоторых совхозных коров нашли туберкулез куриного происхождения.
— Чудеса-а! Наши коровы с совхозными не знаются, только что с быком, когда весной взыщут. Ну-ну, валяйте делайте, коли есть подозрение. У меня там дома Васильевна.
А сам тоже не утерпел: вскинул косу на плечо, зашагал напрямик к воротам, сшибая резиновыми сапогами росу с травы.
Через несколько минут в деревне начался настоящий куриный переполох, дико кокотали петухи: хозяйки заманивали кур на двор, там их по очереди ловили и делали укол в сережку — если она через сутки припухнет, приобретет лилово-синеющий цвет, то это верный признак туберкулеза. С коровами было проще — им укол в шею все равно что укус слепня.
Иван Михайлович считал эту возню напрасной, дескать, придумали ее зоотехники от большого мнения о своей учености, но на другой день их заключение ошеломило его: и у коровы, и у теленка, и у всех кур, кроме петуха, определили туберкулез. Кур велели зарубить, а корову с теленком сдать в заготскот. Иван Михайлович не сразу поверил в окончательность столь скорого приговора, принялся возмущаться, пытался доказывать Галине:
— Ты в своем уме? Корову сдать! Да наша Миленя изо всего стада, — он забыл, что стада в Евдокимове давно не существует, — посмотри, здорова, как баржа, вымя ведерное.
— А уж солоща до любого пойла — все метет под метелку, — добавила Анна Васильевна.
— Что хотите, но корова ваша больна, ее придется сдать. Вот пощупайте, — показывала зоотехник.
Иван Михайлович с женой щупали на Милениной шее злополучный твердый шарик, появившийся под кожей, и опять причина выбраковки коровы казалась им незначительной — из-за такого пустяка сдать на заготпункт!
