— Да ты что, чудак? Это до седой бороды будешь в холостяках!
— Так-то, в принципе, вольготней.
— Оно понятно. А у меня Тонька говорит, надо еще третьего сына. Теперь жить можно, квартиру здесь в Захарове получили.
— Смотри ты, квартиры стали давать! — удивился Иван.
— А что? Сами строим, я шестой год в плотниках. Зашел бы посмотрел, как живем. Ты что-то столько годов не ездил да и взял отпуск безо время?
— Не сам себе начальник. Была бы мама жива, конечно, ездил бы почаще.
— Ладно, Ванюха, чего душу травить тут? Айда ко мне. Тонька на работе, повторим это самое. — Доронин щелкнул ногтем по порожней посудине и взял под руку Ивана.
Шли они совсем новой улицей, окна домов весело смотрели на них, некоторые успели принарядиться в наличники. Мужики кланялись над бревнами возле янтарно-желтых стен сруба, лепили топорами в сочную сосновую щепу. Сладко пахло смолью. Доронин подбежал на минутку к бригадиру, помахал перед ним руками, тыкая через плечо большим пальцем в сторону Ивана.
— Оформлено! Двигаем дальше! — с торжествующим видом лихо тронул ушанку к затылку.
Загостился Иван. Понравилась Костина квартира в доме с аккуратным крылечком и штакетником под окнами. На столе стояло всякое соление, больше всего в охоту были Ивану рыжики, он подцеплял их вилкой и все сбивал разговор к одному:
— У меня мать была мастерица солить. Бывало, приеду в отпуск, уж она меня потчует, потчует…
— Срежем еще помаленьку! — звякал стаканом Костя.
— Можно, — соглашался Иван.
— Матерей, конечно, надо жалеть. Моя вот, когда живет у нас, ругаемся, уйдет к брату, чувствуешь, что виноват, опять зовешь ее к себе. Мой совет тебе, Ванюха, женись, пока не поздно, один скиснешь от скуки. Невест, что ли, у вас мало там в городе? Так можно здесь подыскать. Парень ты видный, мне бы, елки зеленые, твой рост! Даве идешь мимо конторы, девки — к окнам; кто, дескать, в таком коричневом пальто с каракулем? Дай, думаю, побегу, неужели обознался? Много годов мы с тобой не виделись.
— С того разу, как на празднике у нас в Раменье гуляли, ты тоже в парнях был.
— П-помню. За дружбу нашу, Иван! Имеем право выпить?
— Само собой.
Костя все пододвигался вместе с табуреткой к Ивану, они уже сидели в обнимку, иногда даже стукались головами, такая приятельская взаимность переполняла обоих.
Иван чувствовал, как в груди его распускалась, ширилась теплота, когда он готов обнимать всех людей, как братьев. В свои тридцать пять лет он имел по-мальчишечьи доверчивое и доброе сердце, голубовато-серые мечтательные глаза, не таящие никакой хитрости. И сейчас, казалось, он со вниманием слушает собеседника, а на самом деле взгляд его был обращен внутрь самого себя, в созерцание случайных отрывков детства, воспоминаниями о которых они с Костей бередили друг друга. И все, что виделось ему — ржаные покатые поля у Волчьего оврага, заслонившие под солнцем пласты вспаханного загона, зеленый дым майских берез, — высвечивалось в его представлении какими-то особенными, нежными красками.
— Живем не хуже других. — Широким жестом свободной руки Костя обвел комнату. — Телевизор за триста с лишком отхватили… Ты ночевать у меня оставайся, п-понял? Вот на этом диване ляжешь. Чувствуй себя как дома.
— Не-е. Домой поеду.
Начинал мутнеть долгий зимний вечер.
— Домой поспеешь, чай, не на работу.
— Поеду, — упрямо повторил Иван, тяжело отрываясь от столешницы.
Все так же в обнимку они шли к автобусной остановке, ноги их сплетались, выделывали опасные фигуры. Теплота, разраставшаяся в груди, искала себе выхода и нашла его — вырвалась песней. Они горланили, стараясь перекричать друг друга, разгоряченные лица наливались краснотой, голосам было тесно в сельской улице, ветер подхватывал их, взвивал высоко в пасмурную хмурь серых облаков, сбрасывал в поля.
В автобусе уже сидели пассажиры, а Иван хлопал по карманам, разыскивая авторучку: хотел написать Косте адрес.
— Ладно, садись поскорей, еще будешь, наверно, в селе. После напишешь.
— Но ты ко мне непременно приезжай, — твердил Иван.
Автобус фыркнул выхлопными газами. В дверцу протянулось несколько рук, втащили Ивана и усадили на сиденье. Закачалось, поплыло снежное поле. Ивану казалось, будто он опускался все ниже и ниже в какую-то колодезную темноту.
От села до Журавлихи несколько минут всей-то езды, но он убаюкался так, что едва растормошили. Шофер ругался — задерживаешь.
Еще не совсем очнувшись, брел Иван от загумен к деревне, к огням, за которыми нельзя было различить самих изб. Земля была неустойчивая, шаталась, как плот на воде. Ветер пританцовывал вокруг него, свивал поземку и заманил, увел с дороги. Снег был еще не глубокий. Иван благополучно добрался до какого-то тына и почувствовал, что может заплутать в поле, если пойдет дальше.
В это время из избы вышла женщина, прогремела порожними ведрами, на какое-то мгновение замерла перед ним и торопливо повернула обратно, исчезнув, как привидение.
Справа сияли окна, на снегу чернели тени от рамных крестовин. Едва он сделал несколько шагов, свет погас. Дверь оказалась заперта, постучал — тишина, даже голосу не подали.
