В следующей избе повторилось то же самое. Он шел по изреженному деревенскому кругу и стучал в двери будто только для того, чтобы хозяева погасили свет. Полдеревни уложил раньше времени спать. Очутился на высоком крылечке со скамеечкой; оно показалось знакомым, но чем именно, не мог припомнить. Обозлившись на всех журавлихинских жителей, забарабанил кулаками.
— Кто там? С ума посходили, что ли? Гляди того, косячины выставят. — Старушечий голос.
— Переночевать, бабка, пусти. Что за деревня чертова? Никто даже дверь не откроет, спалить бы начисто!
— Да кто тебя пустит, мазурика, если ты с угрозом? Ступай, где мужики есть.
— Какой я мазурик? Озяб, как собака, вот и стучу, — Иван покаялся, что не остался у Кости Доронина.
— Нет, батюшко, мужиков мы боимся пускать, ты ступай вон к заулку в крашеный дом.
— Ну, народ! Дай хоть спичек, курить хочется.
От такой просьбы старуха вроде бы даже хихикнула за дверями.
— Собираисся поджечь, а просишь спичек! Чей будешь-то?
— Из Раменья, Ветлугин.
После некоторого раздумья щелкнула задвижка, и дверь несмело приоткрылась.
— Снегу-то на тебе! Повернись-ка, отряхну.
Старуха поширкала по спине голиком, впустила Ивана в избу. Свет электрической лампочки, не загороженной абажуром, больно брызнул в глаза. Поморщившись, он сел на лавку, а старуха стояла посреди избы, по-матерински горестно сложив на переднике большие мослаковатые руки. Узенькие плечи нахохлила, как от холода. Лицо знакомое.
— Который Ветлугин-то будешь?
— Таисьи Андреевны сын.
— Так бы и сказал сразу, что тутошний. Звать вот забыла как тебя.
— Иван. Должна помнить, многим вашим дрова, сено возил.
— Да теперь поняла. Где эдак-то насоборовался?
— В село ездил мать помянуть.
— А на ногах — ботиночки! Поди, околели? Э-эх, ребята! — Она помогла разуться, заботливо потрогала озябшие Ивановы ноги. — Полезай на печку, согрейся.
Печное тепло взяло такой приятной истомой, что казалось, тело помаленьку тает. Крупный снег мельтешил перед глазами, метались в нем белые птицы, задевая мягкими крыльями лицо. Ивана то заносило в зыбкую высь вместе с этими птицами, то опускало в темноту.
Не слышал он, как вскоре вернулась из того же села старухина дочь, как они разговаривали:
— Ты чего внизу-то устлалась?
— Ночлежник у нас.
— Кто?
— Ванюха Ветлугин раменский.
— Откуда взялся?
— Поди, приехал к родне погостить. На кладбище, говорит, ходил в Захарово: мать у него похоронена, ты должна помнить Таисью-то Андреевну. Пьянехонек, весь в снегу да в штиблетах на городской манер. Ругаетца, что нигде не открывают, а кто пустит экова? Я бы тоже побоялась отпереть, кабы не назвался.
— И не надо было.
— Замерзнет. Трактористом-то он работал?
— Он.
— Хороший, уважительный парень.
— У тебя все хорошие, — с беспощадностью судила дочь.
— Я говорю, какой был. И сейчас видно, что не промотай: одевши прилично. Прямо в пиньжаке улегся — весь помнет. Ты чего поздно севодни?
— Кино смотрела.
И долго после этого в темноте висели протяжные вздохи, перебиваемые беспечным храпом, доносившимся с печи. На улице вьюжило, в стены точно песком сыпали. Тихонько позванивало разбитое стекло. Люся прислушивалась к каждому звуку и к самой себе: что-то будто стронулось внутри и настороженно дребезжало, как это стекло. Когда шла домой, думала: только бы добраться до постели, а теперь не спалось, близко подступили те дни, когда Иван приезжал последний раз в деревню.
Лето было в самой спелой поре — август начинался. Сенокосная горячка свалила, на одних полях рожь ждала комбайна, на других ее уже сеяли. Люся полдня тряслась на подножке сеялки, глотала пыль. «Беларусь» бойко бегал по комковатому полю: сколько ни говори Ваське Лобану, все равно не сбавляет скорость, точно на призовой гонке.
В такой неудобный момент и появилась на дороге белая рубашка Ивана Ветлугина. Шел он из села. Остановил трактор, закурили с Лобановым.
— Здравствуй, Люсь! Тебя так припудрило, что и не узнаешь. — Насмешливо прищурил глаза, посасывая папироску.
— Это ты форсишь, как в праздник, а мы работаем.
— Рабо-отаем! — передразнил Иван. — Я на таком «Беларусе» не один год тыркался. Дай-ка, Вась, я ее прокачу.
— Валяй, я пока покемарю.
Васька уступил руль, завалился на мешки с зерном. Вечно будто непроспавшийся увалень, лицо красное, разомлевшее, безбровое.
Пых-пых-пых — снова застрекотал трактор. Он бежал потише, и сеялка катилась по сухому после культиватора полю как-то ровнее, а может быть, Люсе это только казалось. Белая рубашка Ивана слепила глаза: в кабине было только одно переднее стекло. Иногда он оборачивался, подмигивал, встряхивая русыми волосами, получалось это у него само собой, от хорошего настроения. Люся прятала глаза под низко напущенным на лоб платком, в груди делалось горячо, будто бы снежный ком таял.
Солнце заходило то слева, то справа, потом потерялось совсем: не заметили, как синяя туча с дымчатыми курчинками по краю вспенившейся волной выхлестнулась из-за деревенской верхотинки. Хлынул окатистый, теплый дождь. Люся спрыгнула с подножки, побежала по рыхлой пахоте к опушке.
— В кабину иди! — позвал Иван.
