Подала кружку, сама села на другую лавку, утопив руки в переднике. В глазах — добрая усмешечка, часто помаргивает.
— Погостить приехал?
— Ага. У сестры у двоюродной.
— Ты вот даве ругался, дескать, никто не отпирает, а кто пустит, если мужиков-то всего двое на всю деревню.
«Про Люсю, может быть, чего скажет?» — подумал Иван. Он отодвинул пустую кружку и знобко поежился, оглаживая пиджак.
— Что-то холодно у вас?
— Большую печку не затопляла: кабы ты не угорел. Маленькую хоть вовсе не трогай — дым прет в избу. Алеха Фунтик такую сложил, может, нарочно поозорничал. Нонче, мастеров нет — беда. Без мужика и сам-от дом прахом пойдет. Я уж молю, чтобы Люська замуж скорей выходила, тянет до сее поры, то бы подумала: мне ведь не два века жить, и сама не все приглядна будет. Так и живем вдвоем. Сын далеко, работа у него такая, что приезжает редко: годов пять не виделись. Этот недомовитый. Всех-то у меня шестеро было, прежде ведь не осторожничали: как годок — так гудок, как полтора — так два. Троих война взяла, а со старшим худо получилось еще до войны. Работал он на комбинате в Ярославле. Пошли с приятелем на танцы, выпимши тоже были, дежурный их не пускает, ну, они его, видать, и поневолили. Нашему-то год дали, а совсем не вернулся.
Старуха ушла на кухню, принялась щепать косарем лучину. Иван посмотрел на маленькую печку, умазанную потрескавшейся глиной, на гладкие, еще не успевшие обгореть рукава и вспомнил, как заново перекладывал печку матери. И получилось, дым в избу не выбивало.
— Тетя Нюра, а глина у тебя есть? — спросил он.
— Где-то оставалась, только суха, поди, как каменица.
— Это ничего, размокнет. Ты принесла бы, я поправлю тебе печку.
— Полно-ка! — отмахнулась она. — Я ужо Северьяновича попрошу вашего раменского.
— Не бойся, хуже не сделаю. Мне торопиться некуда, — убеждал Иван, желая чем-нибудь отблагодарить старуху.
Она хоть и отнекивалась, все же принесла старый цинковый таз с глиной и поставила в большую печь чугун воды.
— Пиньжак сними, надень фуфайку да фартук, — советовала Ивану.
И когда в печи затрещали разгоревшиеся дрова, когда запахло мокрой глиной, Иван, запахнувшись в тесную фуфайку, почувствовал себя будто бы дома, сразу избавившись от того неловкого, мучительного состояния, которое в таких случаях гнетет душу, словно накануне натворил бог весть чего.
Серый кот, выгибаясь, терся об его ноги, признавал за своего. Старуха чистила картошку, держа в коленях шабалу точно так, как это делала мать. Она вспоминалась Ивану именно вот такой, в черной кофте мелкими белыми горошками, которые чудом сохранились от стародавних дней и отличаются скромной опрятностью.
— И знать не знаю, куда сгинул Коленька, — продолжала старуха. — Услали его на край света, город строил там. Однова письмо прислал, просил теплой одежи, хоть я, говорят, и недостойный этого. Поеду, думаю, к нему, сама все передам и повидаю, вроде сердце чуяло. Засобиралась, а батька не отпустил: до туда, говорит, одной езды — ден пятнадцать. Послали посылку. От него с тоё поры — ни слуху ни духу.
Иван снял и отставил в угол стояк рукава — остальное висело на проволоке, прибитой к потолку, — разобрал верх печки и стал разминать в теплой воде глину. Старуха делала свое дело и заодно рассказывала:
— Сыновей потеряла, батьку похоронила. Благодарю бога, что дал дочку: эта всегда возле матери. А тоже сколько разов смерть-то к ней подходила, не думала, что в живых останется. Вишь, родилась-то она в самое плохое время — наканун войны. Раз ангина ее душила, батька тогда тоже пластом лежал, елкой в лесу прихлестнуло, а тут — одно к одному — похоронная на которого-то пришла, кажись, на Володюху. Вспоминать не хочется — одна надсада сердцу…
— Люся где работает?
— В садике воспитательницей. Ндравится ей возле ребятишек. Я говорю, чужих деток нянчишь, а своих нету, у меня в эку пору уж четверо было. У тебя-то велика ли семья?
— Еще не обзавелся.
— Догуляешься, батюшко, все девки отвернутся. Квартира в городе-то?
— Комната, — соврал Иван.
— Теперь и в деревне жить не худо — за деньги стали работать. Мне вон и то пенсию прибавили, и не хлопотала — вдруг почтальонка приносит не тридцать, а сорок пять рублей. Спасибо, кто-то умный там, в Москве, вспомнил про нас.
Старуха хлопотала на кухне и все рассказывала о своем житье-бытье. Когда Иван вмазал последний кирпич и поставил на место рукав, самовар уже стоял на столе, жар внутри его остывал, и паутинно-тягучий звук истончался, но долго не мог оборваться.
— Тетя Нюра, готова печка.
— Дай бог тебе здоровья!
— Надо щепочек немного прокурить — проверить.
— Ты мой руки да садись за стол, я сделаю.
Сухие еловые щепки принялись сразу, тяга была хорошая, и старуха снова благодарила. Она сделалась еще оживленней, добрая усмешечка не сходила с ее лица. Сидела напротив Ивана, узко поставив локти на столешницу, потчевала, доверчиво продолжала толковать:
