Она не остановилась, и он тоже припустил за ней. Встали под березой, но дождь доставал их и там, и вовсе не хотелось прятаться от него — пусть прополощет до нитки, смоет всю пыль, освежит. Смеялись над Васькой. Тот хлопотал вокруг мешков, старался укрыть их полиэтиленовой пленкой, ее вырывало, коробило ветром. Наконец справился и сам укрылся вместе с рожью.
— Ему теперь хоть из ведра лей, — сказал Иван.
— Сидит, как хомяк в норе.
Люся нарочно шагнула из-под березы, сдернула с головы платок и лицо подставила дождю. Щекотливые капли катились по шее, по желобку меж лопаток.
Иван подтрунивал, дескать, полезно на дождичке постоять — подрастешь малость. Она не обижалась, понимала, что говорит он не в обиду, потому что не зря выскочил из кабины и мокнет возле нее. Белая рубашка прилипла к телу, сделалась тонкой и прозрачной, как кожурка на бересте. Только русые волосы упрямились, не поддавались воде. Ее забавляло, что он попал под дождь, и было приятно чувствовать на себе его вроде бы удивленный взгляд, как будто видел он ее впервые. Прежде ведь не замечал, да и где было замечать, если лет на пять старше да в город уехал. А тут дождь, что ли, совершил такое чудо — засмотрелся. И пальцы Люсины поймал в свою горячую после руля ладонь.
Туча укатилась за Чернуху. Из лесу пахнуло грибной свежестью, листвяная дрожь вспугнула тишину. Поле потемнело, будто только что вспаханное, по нему уже расхаживали сытые скворцы, тоже умытые дождем, с глянцевитой прозеленью на крыльях. Листья деревьев лоснились на солнце, травы самоцветно вспыхивали, даже замызганный «Беларусь» помолодел — столько света и новизны было во всем. И встала крутая, яркая радуга над загумнами. Люся с Иваном шли к ней, и представлялось, что там, за радугой, еще светлей и торжественней.
Больше не будет такого августа, тех звездных ночей, какие приходят раз в жизни. Иван провожал ее до крыльца, и они почти до рассвета сидели на скамейке. С поскотины доносилось привольное всхрапывание лошадей, стригли кузнечики, полная луна плавала в пруду, студила неподвижную воду; березы на берегу дремали…
Иван обещал писать, да не дождалась ни одного письма, наверно, другая встретилась ему: город велик. Она, конечно, не святая, чтобы ждать напрасно. Одно лето ухаживал за ней приезжий парень, дорожный мастер, думала, всерьез, но оказался прохвостом. То ли стала разборчивей после всего этого, то ли не встретился подходящий человек, только до сих пор засиделась в девках…
Ветер поутих, словно прилег отдохнуть под стеной, и стекло на какую-то минуту перестало дребезжать. Надо бы подставить с улицы лестницу да поправить его.
Иван поворочался на печке, что-то пробормотал во сне. «Почему он оказался у нас в доме? Может быть, специально привернул? Пьяный-то осмелел, — предполагала она. — Зачем он это? Или у других не мог ночевать?»
В подполье несколько раз коротко пропел петух, как будто воздуху ему не хватало. Уже белый бок печи проступил в темноте, начинался долгий зимний рассвет.
Проснувшись, Иван не сразу сообразил, где находится. Пускала ночевать старуха, а теперь перед зеркалом расчесывала белые, как облако, волосы молодая. Он еще не разглядел ее, но уже узнал и по волосам, и по маленькому круглому подбородку. Провалиться бы сквозь печь хоть в преисподнюю, да само вырвалось:
— Люся!
Она повернулась к нему, в серых глазах — недоумение, дескать, что тебе нужно? Ответила сдержанно:
— Здравствуй!
— Ты извини, я случайно к вам попал.
— Чего извинять-то? Тебе больно просто: ночевал и уехал, а мне жить здесь.
Застегивая на ходу кофточку, Люся прошла в куть под полати и вернулась к зеркалу уже в пальто и в кроличьем пуховом платке.
— На работу?
— Да. С первым автобусом езжу.
— Задержалась бы немного, поговорили бы, а то как-то чудно получилось: здравствуй — до свидания.
— Было время — поговорили.
Дрогнули брови, вымученно, жалко улыбнулась. Взвизгнула дверь, холод белым зверем метнулся по полу в избу.
«Вот так угораздило меня! — сдавливая ладонями виски, досадовал Иван, Он слез с печи, сидел, облокотившись на стол. — Правильно, это же ее мать, тетя Нюра, открыла мне дверь. Надо было погреться и уйти, рассупонился, как дома. Все из-за Кости Доронина». Стал вспоминать, как шли с песнями сельской улицей, как настойчиво приглашал Костю к себе в город. Куда приглашал-то? Добро бы, квартира была или хоть комната, а то — заводское общежитие. Всю Журавлиху взбаламошил — стыдоба. «Дернуло еще заговорить с Люсей, лежать бы смирно, пока не ушла на работу. Утром всегда так: бы, бы…»
Снова взвизгнула дверь, вошла старуха с подойницей. Ее и восемь лет назад было трудно назвать тетей Нюрой, а теперь совсем притопталась, кожа на лице потемнела, свернулась, как береста от жары, глаза вылиняли, волосы реденькие, седые с прожелтью. Ивану она казалась очень похожей на мать.
— Иван Иванович проснулся? — с каким-то веселым удивлением сказала она. — Маешься, голова кручинная? Не надо ли молочка? Корову не запустила, чиркаю помалехоньку.
— Лучше водички.
