— У Люси-то был тут ухажер, я уж думала, к свадьбе дело идет, да все и расстроилось. Дорогу строили как раз против наших загумен, смотришь в окошко — машины, как пчелы, летают, гравель возят. Он начальником каким-то был тут. Бойкий парень, востроглазый. Бывало, днем-то прибежит ко мне: то огурцов им надо на закуску, то ведро либо еще чего потребуется. Смехом тещей называл. Шутки, думаю, шутками, а, поди-ть, скоро станешь мне зятем. И вдруг нагрянула к нему из городу то ли жена, то ли подруга. Попадаются мне навстречу, она его под руку ведет. Зло взяло за мою Люську. Ах ты, думаю, трепло собачье! Знала бы, дак шоркнула с порога. Нарочно, при девке этой, и говорю: «Здорово, зять!» А он хоть бы растерялся, скалит зубы. «Насмешница ты, тетя Нюра!» — отвечает хитро. Ну, все-таки неловко стало, сразу же подхватил полы и умотал отселе.
Люся переживала, совестливая она у меня. А я говорю, наплевай из-за такого вертопраха расстраиваться: час терпеть, а век жить… Давай еще налью чайку, спасибо, наладил печку-то. Это Петрович согнул мне рукава в мастерской, прежние до дыр прогорели…
Иван уже не слушал, о чем говорит старуха, представляя на своем месте нагловатого парня, и думал о нем с раздражением, со злостью, словно оскорблен был лично. А ведь сам Иван когда-то поступил по отношению к Люсе едва ли благороднее и, казалось бы, не имел никакого права на внезапно возникшее ревнивое чувство. Впервые Иван покаянно подумал о своем бесшабашном холостяцком житье в городе, будто бы шел он долго и без всякой цели, и вдруг, очнувшись понял, что пройдено слишком много по той дороге, по которой нельзя вернуться, которая называется прожитым.
Почему-то не хотелось торопиться уходить, в избе сделалось теплей, возле самовара и разговорчивой доброй старухи — уютно. Лишь за стеной все шипел ветер, свевал с угла крыши снег. Ивану стали приходить мысли о том, что он мог бы быть своим человеком в этом доме, а не ночлежником, и усохшее родовое дерево Ветлугиных снова пустило бы побеги. Старуха, наверно, была бы рада внучатам и его полюбила бы, как сына.
— Вон Харлампьевна впробеги бежит, видать, двенадцать: она всегда коло этого время ходит на ферму в Телегино. Часы-то у нас остановились. — Она подошла к ходикам, подтянула гирю.
Иван тоже встал из-за стола.
— Спасибо, тетя Нюра, за хлеб-соль. Не обессудь за вчерашнее.
— С кем не бывает? Конь о четырех ногах и то спотыкается. Долго ли побудешь в деревне?
— С неделю.
На улице было пасмурно, но все равно от белизны снегов исходил надоедливый свет, отзывавшийся болью в глазах. В поле гуляла метель, курилась поземка, затягивала дорогу, низко над землей пластались вороны и никак не могли обогнать Ивана — сбивал ветер.
Лишь в лесу у реки было тихо. Постоял на мосту, над черной зимней водой, в которой ничего невозможно было разглядеть, и в душе у себя ощутил непонятную смутность.
Через два дня он шел с легоньким чемоданом этой же дорогой к автобусу. Было погожее утро, солнце только что выпросталось из облаков, зажгло снега, и длинные тени от придорожного ельничка хлестнулись через широкий тракторный след — Валька проволок навстречу клеверную скирду на своем ДТ.
У остановки стояла одна Люся. Поздоровалась приветливей, чем первый раз. Лицо ее, слегка зарумянившееся, закутанное в платок, казалось маленьким, в каждой черточке его была какая-то особенная ясность. Серый кроличий пух шевелился от малейшего движения воздуха, и почему-то Иван поймал себя на глупом желании дотронуться до ее платка.
— Уезжаешь?
— Да, нагостился.
— Ты бы летом отпуск-то брал.
— На будущий год, может, что получится.
Автобус уже вынырнул из леса, бесшумно приближался, вырастая в размерах. Надо было что-то сказать Люсе. Но что? И имеет ли теперь это смысл? Автобус поравнялся, испустил тяжкий вздох. Шагнув в распахнувшуюся дверцу, Люся обернулась:
— Счастливой дороги, Иван!
«Я тебе напишу», — хотел крикнуть он, но, неуверенный в ее согласии, только помахал рукой. А когда дверца снова скрипнула и захлопнулась, Иван вдруг спохватился, что тоже мог бы доехать до села и обратно, чем торчать здесь в чистом поле…
Минут через пятнадцать автобус вернулся. Иван сел на то самое место у окна, где только что сидела Люся, — еще не успело затянуть ледком полоску, которую она протерла варежкой на заиндевевшем стекле. Он смотрел в окно с тем кажущимся вниманием, когда человеку безразлично, на что он смотрит, потому что взгляд этот выражает лишь желание остаться наедине, со своими мыслями. А в мыслях была сумятица. Иван каялся, что приехал в деревню, и, желая убедить себя в этом, представлял, как сегодня же вечером они соберут в общежитии «компашку», и все снова забудется. И сам же не верил в обманчивость своих рассуждений — наскучили подобные компании с бахвальским молодечеством друг перед другом, в его возрасте следовало бы уже посерьезней взглянуть на жизнь.
