— Разве не знаете, что в нашем районе их выпустили на развод?
— Первый раз слышу, — изумленно пожал плечами Маркелов.
— В Михайлове у Сотниковых так же картошку взрыли. Почтальонка Клавдия своими глазами видела кабана: шла прямушкой через Заполицу, а он купается в речке прямо на броду. Повернула обратно — и дай бог ноги! С ним ведь шутки плохи, клыки — во, как кинжалы торчат кверху! Волк и тот уступит хряку.
— На кой черт придумали разводить такое зверье? От них скоро житья не будет, — возмутился Павел Спиридонович.
— Ну, видишь? А ты грешил, скандалил, не разобравшись, — сиял Трошкин, обрадовавшись поддержке со стороны председателя. — Нашлись виновники.
— Это еще дело недоказанное, на кабанов проще всего свалить.
— А я докажу! При свидетеле говорю, сегодня же ночью сяду с ружьем около этого самого места.
— Они пока на учете, бить нельзя, если деньги не лишние, — предупредил Горохов.
— Наплевать! Пусть штрафуют, а я даю сто процентов, что ухлопаю одного! — воодушевлялся Трошкин.
— Нечего жалеть, коли в огороды повадились, — призывал к отмщению Маркелов. — Я бы тоже подкараулил, если бы было ружье. Это же форменное безобразие!
— Давай вместе подежурим ночь, чтобы обоим убедиться собственными глазами, — предложил Трошкин.
На этом неожиданно миролюбивом решении и остановились.
В десять часов вечера, как было условлено, Федя Трошкин снарядился в дозор; в кирзовых сапогах с загнутыми голенищами и фуфайке он казался еще коренастей, ружье, висевшее на плече книзу дулом, едва не касалось земли.
Стукнул в окно Маркелову. Тот тоже прихватил фуфайку, хотя июльские ночи были коротки и не холодны. Спустившись на зады, к картофельнику, облюбовали укромное место возле черемухи, под фуфайки подкинули сенца. Залегли.
Ольховник вдоль речки, лес, клеверное поле — все сровняли и затопили сумерки, и очертания изб потерялись, только небо в той стороне, где скрылось солнце, оставалось золотисто-светлым. Поодаль прошли веселой стайкой девчонки: что-то рано вернулись из клуба; последний раз проскулил колодезный ворот. Один за другим начали гаснуть огни в окнах, и за речкой у Трошкиных тоже выключили свет.
— Мои спать легли, — сказал Федя, украдчиво выпуская папиросный дым в рукав.
— Я бы вот так, в отдельности от деревни, жить не смог, — заметил Маркелов.
— Мы привыкли, нормально.
Кажется, все вокруг угомонились, так нет же, как на грех, профырчал в гору на мотоцикле Толька Гусев да, видимо, еще принялся около дома копаться в двигателе: то заглушит, то заведет.
— Нашел время канителиться со своей трещоткой! — раздраженно плюнул Павел Спиридонович. — Гоняет-то как угорелый, ей-ей, без башки останется.
— Я вот пойду сейчас, двину разок по уху, чтоб умней был.
Идти не пришлось — воцарилась глубокая тишина, так что и самый малейший звук, вроде шуршания сена, казался помехой. Поначалу оба напрягали слух, всматривались в темноту, потом, не имея настоящей охотничьей выдержки, почувствовали сомнение в успехе засады.
— Только ночь потеряем, — зевнул Маркелов, — не выспавшись, придется весь день маяться.
Работает он плотником в колхозной бригаде. За шесть километров от Гуленихи, на центральной усадьбе, ставят новый коровник: туда и обратно ходит пешком.
— Обожди, еще рано, — обнадежил Трошкин, которому очень хотелось доказать свою правоту.
— Ты хоть раз видывал кабанов-то?
— Слыхал, что это дикая свинья.
— Я с учителем, Валентином Петровичем, сегодня толковал, он мне кой-что порассказывал про них: щетина грязного цвета, рыло длинное, горбатое и страшенные клыки. Точно они у нас завелись, говорит, под Артемьевом на вырубке видел узкий след по иван-чаю, и вдоль его стебли срезаны: когда идет, задевает клыками. Молодого осиннику много подрезал. Я, говорит, вначале подумал, что ребята баловались.
— Я читал где-то, будто они клыки точат, когда дерево-то подпиливают.
— Вот-вот, потому, говорит, и называют матерого кабана секачом. Нарвись на него с пустыми руками — в момент закатает. Теперь хоть в лес не ходи. Надо же, додумались разводить такое чудо-юдо! — снова возмущался Маркелов.
— Постой, всех перестреляют потихоньку, коли так будут досаждать.
— Не так просто. Валентин Петрович говорит, как разъярится, дак ничем его не остановишь — прет, как танк. У тебя ружье-то надежное?
— Новое, с прошлого года, как купил, лежало на полатях — чего ему сделалось? Заряды пулевые. Только бы появился хоть один, уж я бы его причастил на все сто, — заверил Трошкин.
— Вдруг промахнешься или ранишь? Ты-то, еще, может, успеешь на черемуху махнуть, а мне не забраться, — вроде бы наполовину всерьез говорил Павел Спиридонович. — Зря топор не взял, с топором как-нибудь отбились бы. Время-то, наверно, уж около двенадцати?
— Забыл часы. Ты, Спиридоныч, подежурь, я маленько покемарю: сегодня умотался на силосе, трактор поставил домой — да прямо сюда.
