— А это уж тебя спросить надо, ты моешь посуду.
— Да я каждый раз кипятком их ошпариваю, типун тебе на язык! — вспылила Наталья. — Доить надо почище — вот что! Опять, как не похвалить Ленку? Перед дойкой всегда вымоет коровам вымя, оботрет насухо.
— Ленка, Ленка!.. Знаешь, как это называется по-нынешнему? Культ личности. Тьфу! — с досады Тимофей плюнул себе на сапог и вышел на волю.
Тоскливо посмотрел по сторонам, чувствуя неодолимое желание чем-то отвлечься от надоевшей будничности. Лето только начиналось, было в своей благоуханной поре: перелески по берегам Воркуши расплескались свежей зеленью, несчетно населились птицами; луговина за вытоптанной поскотиной охристо зазолотилась мелкой россыпью лютиков и калужницы. Легкий ветерок бродил над деревней, чуть шевеля листву на развесистых вековых березах; пушисто-белые облачка медленно, как бы нехотя, кочевали по голубому небесному раздолью, и оттуда, словно благословляя эту первородную красоту, лилось неумолкаемое журчание жаворонков.
Филимонов рассеянно побренчал отверткой и гаечным ключом, оттянувшими карман пиджака, и направился к водяному насосу. Кое-как пустил его, так и не подбив сальник, — брызги, будто спицы велосипедного колеса, мелькали на солнце. Пока наполнялся напорный бак, посидел в красном уголке, с пренебрежительным видом щурясь на газету-районку, где были подведены итоги работы животноводов за зимне-стойловый период. Вот она, Ленка Полякова, в списке под крупным заголовком «Впереди идущие» — по тысяче четыреста сорок килограммов от коровы надоила, с большим плюсом к предыдущему сезону. Тимофей отыскал свою фамилию среди отстающих, недоверчиво воззрился на цифру 113 с минусом. «Ведь все подсчитала какая-то бумажная душа! Кому плюсов, кому минусов наставила, — едко размышлял он. — Больше того, что корова даст, не надоишь. Беда с этими передовиками, сами ерундят, и другим из-за них нет спокойного житья. Никто не забегал бы вперед, шагали бы вровень — и хлопот меньше».
Филимонов сердито швырнул газету, снова вышел на улицу, не зная, чем унять свою маету. Внимание его привлек пешеход, поднимавшийся из-под горы с большущим рюкзаком. Филимонов из любопытства приблизился к дороге и, узнав кузьминского Тольку Блинова, доводившегося ему дальним родственником, приветливо развел руки, готовый обнять его, и воскликнул с неподдельным изумлением, будто бы явился перед ним сам Христос:
— О-о-о! Кого вижу, батюшки! Привет питерщику! — Долго тряс потную Толькину ладонь.
— Здорово, дядя Тимофей! Чего тут загораешь?
— Тебя поджидаю, — шутливо отвечал Филимонов. — Сбрось рюкзак-то, передохни.
— Верно, надо покурить. Пошли вон туда на зеленую, — согласился Толька, вытирая скомканным платком шею и лоб. Рослый парень, волосы светлые, волной, глаза голубые — всем взял, хоть в кино снимайся.
Сели под березняк на обочине дороги. Толька небрежно бросил на траву сверкающую фольгой пачку сигарет — некурящий и тот соблазнится, потому что, к примеру, шоколад хуже упаковывают.
— В отпуск?
— Ага. Жена с дочкой к своим родителям уехала, я — сюда.
— Хорошее дело. Гм-ы…
Филимонов оценивающе кидал нетерпеливые взгляды на рюкзак. Неужели ни капельки не прихватил с собой? Не может быть, не тот парень.
— Я смотрю, что за коробейник в гору подымается?..
— Пропустим по маленькой, дядя Тимофей? — вовремя догадался Толька.
Он еще спрашивает! Святой человек! Филимонов даже слюнку сглотнул, а ответил сдержанно:
— Не откажусь. За приезд оно уж как положено.
Эх ты, все будто на самобранке! И стаканчик пластмассовый нашелся. Толька достал из рюкзака колбасу, батон, банку консервов. Выпили по стаканчику. Любо-дорого, свежая травка под боком, листва лопочет над головой.
— Ты все тут, на ферме?
— Где же еще?
— Дояр, значит. Умора! — откровенно расхохотался Толька.
— Ничего особенного. Зато я сам себе хозяин, видишь, в любое время могу себе позволить. А на твоей работенке — шалишь, не выйдет. Крановщиком? Ну, понятно, сидишь ты на своем кране целую смену, как в скворечнике.
— Все лучше, чем коровам соски дергать.
— Нас с тобой что-то не туда понесло, — примирительно сказал Тимофей. — Обычай дорогой — выпить по второй. Моя Анна с Ленкой Поляковой уехали на районный праздник животноводов, а мы и здесь не хуже справим. Верно говорю?
— Верно. — Толька проворно вспорол перочинным ножиком консервную банку, словно она была картонная. — Слушай, дядя Тимофей, мы с тобой родня, а я до сих пор не знаю, кем ты мне приходишься?
— Твоя мать да моя Анна — двоюродные сестры, дедушка Никанор с баушкой Лизаветой были брат и сестра. Она выдана была в Кузьминское. Я-то, конечно, не Блинов, но через жену мы с тобой какая-то родня — это точно.
Между тем опорожненная бутылка уже валялась за ненадобностью в сторонке. Оба чувствовали неудовлетворенность столь скорым исходом дела.
— У тебя дома-то не найдется? — разохотился Толька.
— Сухо. Погоди, Генку пошлем в село на мотоцикле. — Филимонов, крякнув, подхватил рюкзак. — Ну, и тяжел, будто каменьями набит.
— Набралось разной ерунды.
