Мужик, вероятно, был туговат на соображение, долго чесал висок, прежде чем согласиться, точно его намеревались крепко надуть. Все же смекнул, что если предлагают даром, значит, никакой корысти со стороны продавца нет.
— Совсем-то задаром брать вроде бы неудобно. Постой, хоть корзину тебе дам — сам плету. — Вынес новую белую корзину из очищенных прутьев. — Пригодится по грибы ходить.
Мужик все еще продолжал морщить лоб, остерегаясь, нет ли подвоха.
— Жена придет, поди-ка, заругает меня.
— Чего ругать-то? Чай, недорого достались. Благодарить меня будешь, даю сто процентов, — с цыганской настойчивостью внушал Трошкин.
Несказанно обрадовался он, вытряхнув из кузова надоевших до отчаяния поросят. Подхлестнул лошадь да поспешил налегке восвояси, опасаясь, как бы мужик не передумал. Чему бы радоваться, если оптом отдал за понюх табаку, а чувствовал такое облегчение, будто чудом избавился от какого-то неотступчиво-тяжкого недуга. Свободно развалился в телеге, вожжи привязал к передку — лошадь сама домой дорогу знает.
Когда проезжал через Гулениху, Павел Спиридонович Маркелов, словно специально поджидавший его, высунулся из окошка, поинтересовался:
— Как успехи, Федя?
— Всех до одного продал! — весело ответил Трошкин, так чтобы и другие слышали и не очень ухмылялись. — Обожди, от нашей Машки по всей области распространится новая порода. Э-хе!
А сам, не дожидаясь холодов, зарезал сильно досадившую ему Машку. С тех пор в Гуленихе, как прежде, никто не заводит свиней, и Трошкин навсегда зарекся держать их, но прозвище Маленький Фермер крепко привязалось к нему.
После утренней дойки Лена Полякова вместе с женой Тимофея Филимонова Анной уехали на районный слет животноводов, который бывает каждый год в первое воскресенье июня. Тимофея приглашением обошли, оставили на его попечение ферму. Наталья Кудрявцева, в чьи обязанности входит уборка коровника и другие подсобные работы, должна была помочь ему.
Ферма в Заречье небольшая — шестьдесят коров, и сама деревня невелика, но все же устояла дольше других. Может быть, благодаря своему бойкому нраву? Когда-то Заречье славилось тем, что в нем собирались многолюдные гуляния, не обходившиеся без драк-битв: не деревня на деревню, а целый сельсовет на сельсовет, или, по-старинному, приход на приход. Границей между ними служила речка Воркуша; Заречье стояло на ее берегу, занимая порубежное положение. Тимофей Филимонов был едва ли не первым забиякой на тех гуляниях. С годами поутих, обзавелся большой семьей, но характер не вдруг переломишь: случалось, еще куражился. Гордился тем, что Заречье держится на них, Филимоновых, — семья так семья, как крепкий улей…
Наталья нагружала в подвесную тележку навоз, Тимофей курил на доильной скамеечке, разглагольствовал:
— Ролики-то шибко скрипят, надо бы смазать солидолом — ведь где-то была банка, не знаю, куда запропастилась. У насоса сальник подтекает, тоже заодно подбить бы.
— Чай, у тебя сын — тракторист.
— Я и говорю, приносил банку. Да это все пустяки, сегодня и без того дел хватит… А денек-то мировой, как по заказу!
— Чем болтать, взял бы да откатил тележку.
— Сама управишься, ты баба гладкая. — При этом хлопнул Наталью ладонью по заду.
— Вот баловаться ты горазд, старый охальник, — необидчиво сказала она.
— Наверно, не велик грех — дотронуться до чужой бабы? — Филимонов лукаво скосил глаза, почесывая под кепкой жесткие, с седыми искринками волосы. — Мои годы еще жениховские. Подумай-ка, семь лет до пенсии стукать! Это я позамызгался возле фермы, а ежели меня хорошенько поскоблить, так парень — хоть куда!
Наталья снисходительно ухмылялась, слушая его похвальбу. Он сладко затягивался, пускал через ноздри струи дыма, в паузах скучающе позевывал. Лицо у него в мелких прожилках, под глазами припухшее; ворот рубашки ослаб на крепкой когда-то шее. Вид затрапезный: на голове большущая, на грузинский манер, кепка с захватанным козырьком, на ногах стоптанные кирзачи.
— Мужики, которые в район на праздник попали, само собой, выпьют. И мне бы не мешало причаститься, — чувствуя свободу в отсутствие жены, продолжал он.
— Ничего, поговеешь денек.
— По правде-то рассудить, так меня бы надо послать, как старшего дояра.
— Да разве можно тебя? — простодушно удивилась Наталья. — Насоборуешься, весь совхоз опозоришь.
— Но-но! Зря языком не бреши! Вишь, директор везде сует эту выскочку.
— И правильно делает. Ленка молодая, комсомолка, работает со старанием. Посмотри-ка, сколько против твоего надаивает? Чуть не в полтора раза больше.
— Чудная ты голова, зря, что ли, за ней закрепили лучших коров? Дубровин сам говорил, что метит сделать Ленку чуть ли не героиней! Пущай любых коров берет себе, пущай в передовиках ходит — нам орденов не надо, без них проживем, — махал рукой Филимонов, но в тайниках его души скрывалось ущемленное честолюбие и обида на директора совхоза.
— Вот еще за прокислое молоко Дубровин даст ругань — те шесть бидонов, за которые молокозавод штраф начислил.
— В жару и мед киснет.
— В других-то бидонах хорошее было молоко.
