Трошкин воткнулся носом в фуфайку и тотчас засопел с тихим присвистом. Павел Спиридонович боязливо поприкладывал ружье к плечу (ни разу в жизни не стрелял, не бывал на охоте) и отодвинул его от себя на всякий случай, чтобы не вышло какой-нибудь неприятности. «Нажили заботу с этими кабанами! Сейчас бы спал дома на койке, а не торчал, как шиш, здесь, на загумнах. Смешно ведь будет, если картошку придется покупать», — уныло размышлял он, наблюдая за картофельником. Глаза привыкли к темноте, можно было различить копну сена, прясла соседнего огорода, призрачно белевший в пойме туман. Тихо, будто на километры вокруг нет ни души. Бывало, в Гуленихе все ночи не умолкала гармонь, девок и ребят было много — веселились. Теперь только вспомянешь молодость-то, ведь и работали-чертоломили, и голодно было, а вроде бы не знали устали.
Ночной покой и одиночество располагали к размышлениям; Павел Спиридонович даже повернулся на спину, блуждая взглядом по небу. Может быть, долго так лежал, только очнулся, когда услышал осторожное хрюканье. Глянул на картофельник, и лицо его, длинное, сухощавое, с впалыми щеками, окаменело, рот открылся от растерянности — заметил силуэты двух кабанов, хозяйничавших на его грядках.
Трошкин чмокнул во сне губами, как ребенок. Маркелов сдержанно потолкал его в бок, боясь, как бы не нашумел он спросонок. Не сразу пришел в себя, недоуменно заморгал. Пришлось показывать ему, как глухонемому, разными знаками, дескать, хватай ружье да стреляй.
Прицелился. Павел Спиридонович опасливо втянул голову в плечи. «Да бей же, черт побери! — хотелось крикнуть ему. — Промедлишь».
— Может, ближе подойдут, — чуть внятно прошептал Трошкин.
— Лупи, пока не поздно! — с трусливой нетерпеливостью взялся подсказывать Павел Спиридонович.
Чок… — осечка! Холостой удар бойка прозвучал слишком резко в напряженной тишине, и внутри у Маркелова словно бы оборвалось что-то. Непоправимая оплошность. Кабаны на мгновение замерли, один из них тревожно хоркнул, и оба метнулись под угор. Трошкин успел перезарядить и выстрелить вдогонку: сноп огня рыгнул метра на два. Кабаны уже неслись напролом через ольховник.
— Э-эх! — С досады Трошкин бросил ружье на траву.
— Вот тебе и сто процентов! — желчно молвил Маркелов.
— Патроны подвели, тоже целый год валялись на полатях.
— Да, паря, упустили такую возможность! Больше они не появятся здесь.
— Главное, убедились, кто всковеркал грядки.
— Погорячился я, теперь, конечно, никаких претензиев к тебе не имею, — примирительно сказал Маркелов.
Закурили и направились в разные стороны: один — в деревню, другой — за речку. Едва начинало брезжить, еще можно было дома прикорнуть на часок.
Легко и беззаботно шагал Федя Трошкин под угор. Пусть сорвалась охота, зато доказал свою правоту; не удалось Спиридоновичу свалить грех с потравленной картошкой на свинью Машку.
Торжество Трошкина оказалось преждевременным. В сентябре Машка принесла тринадцать (чертова дюжина!) диковинных полосатых поросят. Видимо, где-то на выгоне повстречалась с кабанами, потому что паслась она совсем неподалеку от леса.
В Гуленихе на смех подняли Федора с этими поросятами. Ребятишки только услыхали про новость, прибежали, как в зверинец. Мужики в мастерских с утра встречают улыбками, проходу не дают:
— Ну как, Федя, растут твои зебры?
— Это ведь получилась совсем небывалая порода! Ты вези-ка их куда-нибудь в сельхозакадемию: может оказаться ценность для науки. Ха-ха!
— Вот теперь ты, можно сказать, настоящий фермер.
Вначале Трошкин надеялся, что поросята постепенно выправятся, станут белыми, но они так и не меняли масть. Надо было поскорей свалить их с рук. Раздобыл лошадь, завязал поросят в кузов и отправился продавать. В ближних деревнях знали про его конфуз, поэтому пришлось ехать километров за десять. Понапрасну потерял день, потому что и здесь не мог найти покупателей. Со зла хотел выбросить поросят. Когда развязал кузов, они требовательно завизжали — хоть уши затыкай.
— Проголодались, черти полосатые! Чего с вами делать-то? Выпустить прямо в лес, и бегайте, как зверье. Да хватит бузить, полоротые! — говорил вслух Трошкин. — Ладно уж, сейчас покормлю в деревне.
Привернул к первому дому от заулка. На крыльце сидел рябой дряблолицый мужик с водянисто-голубыми глазами — чистил масляники. На кепке и на пиджаке седела паутина, должно быть, только пришел из леса.
— Здорово, батя! Не найдется ли молочка попоить моих пассажиров? — бойко спросил Трошкин.
— Найдется, — лениво ответил мужик, но охотно сходил в избу и подал кринку.
— Куда везешь-то их? — спросил он, наблюдая, как Федя по очереди берет поросят и тычет пятачками в миску с молоком.
— Продаю. Не надо ли?
— Что-то они у тебя ненормальные — какие-то двоешерстные? Нет, не надо таких чудаков.
— Зря отказываешься. Ладно, даром отдам. Это порода такая, после они выровняются, без полос будут. Бери, дело прибыльное, не покаешься.
