Дедушка, между тем, воткнул рядом с цветком нож и выковырнул из земли маленькую круглую луковицу. Очистил её от тёмной кожуры, а чистое белое ядрышко отправил в рот. И зажмурился от удовольствия:
— Сладко!
— Дай и мне,— попросила Девочка.
Отведала луковицу и говорит:
— Никогда ещё не ела таких вкусных цветов.
— Мой одуванчик,— говорит по вечерам Мама,— ну когда же закроешь ты глазки и уснешь?
— Покажи, покажи одуванчик,— просит Девочка.
Но Мама говорит, что не может пока показать, вот придёт весна, тогда...
Пришла весна. Солнце разогнало хмурые тучи, над землёй заструился пар. Как-то утром Мама сказала:
— Ну вот, уже и подснежники зацвели, скоро появится и твой цветок.
Через несколько дней она взяла Девочку за руку и повела в старый парк. Там, среди только что вылезшей из земли маленькой травки, расцвёл пушистый жёлтый цветок.
— Мы не будем его рвать,— сказала Мама,— я хочу, чтобы ты вместе с ним ложилась спать. Хорошо?
— Хорошо,— сказала Девочка.
С тех пор к вечеру они всегда приходят к своему цветку. И когда после захода солнца цветок закрывается, а пчела, которая брала с него нектар, улетает, Девочка идёт домой и послушно ложится в постель.
— Бабушка, о чем поёт эта птичка в чёрной шапочке?
Вот о чём поёт синица, запрокинув свою головку:
— Тень-тень-тень. Прошла зима. Позади морозы, метели, голод. Всё же перезимовали мы в городе. Подкармливали нас люди, кое-что мы сами добывали. И весна уж прошумела, посветлело в лесу. Одеваются листвою деревья, закачались на стеблях цветы.
— Тень-тень-тень. Скоро щедрое лето. В дупле старой липы будут сытыми лежать мои дети. Много жирных гусениц кругом. Хватает всем.
— Тень-тень-тень. Жизнь хороша. Пусть снова опадут листья с деревьев, завоет холодный ветер. Всей семьёй снова полетим в город, переждём ненастье. Ведь потом всё равно засветит яркое солнце. Снова встретимся мы в лесу с нашими друзьями — дятлами, поползнями, пищухами.
— Тень-тень. Жизнь хороша!
— Слушай, что говорит воробей!
— Чив-чив! Жив-жив! Я воробей выносливый, бывалый. А ведь многие не знают, что наш брат воробей живет до ста лет.
— Чив-чив! Я много видел на своём веку. Теперь уж стар я стал. Зимами мёрзнуть стал и живу потому в печной трубе. Люди же смеются, когда я отмываюсь от сажи в снегу — что это, мол, за воробей-неряха.
Дикие утки опять полетели на Север. И чего их носит? Почему бы не выводить птенцов у нас? Тепло, светло, пищи вдоволь. Ну, ещё понятно, когда они, неженки, от зимы удирают в жаркие страны. А мы, воробьи, зимуем с человеком. И что этих уток несёт на самый Север?
— Чив-чив! Я самая верная птица. Где человек поселится, там я и появляюсь. Он в тайгу — и я с ним, он в пустыню — и я туда же. Зато и подкармливают нас люди зимой, спасают от голода. Спасибо им.
— Чив-чив! Жив-жив!
— А вот о чём крякает в камышах дикая утка:
— Кря-кря! Как могут птицы жить только здесь, пусть и в благословенных тёплых краях? И не знать прекрасного Севера? Есть чудесная страна, где всё время день, где тишина и совсем нет людей, видно далеко-далеко вокруг. Никто не подойдёт к нам незамеченным.
— Кря-кря! В той стране много озёр, много вкусных мошек, ягод. Там конец Великому Птичьему Пути. Дальше только холодное море, на котором даже летом плавают огромные льдины. Здесь мы каждый год встречаемся со своими знакомыми, хотя все зимуем в разных странах.
И только когда задуют злые метели и озёра покроет лёд, мы на время улетаем на юг, на берега широкой тёплой реки.
Но лишь на нашей холодной, но милой сердцу родине после долгой полярной ночи начнётся долгий день — неведомая сила тянет нас в обратный трудный путь.
— Кря-кря! Как можно жить на одном только месте, пусть и в тёплых краях?
Сидит скворец на ветке, задрал голову и похваляется:
— Восторгаются бременскими музыкантами, а зря. Я один могу сыграть за целый оркестр — и за петуха, и за осла, и за кота. И за трубадура тоже.
— Скворец... скворчать... Придумают же люди название, обиднее нету. Как будто я всё время скворчу. Случается, правда, и такое, но у кого не бывает дурных привычек. И ведь не бормотаньем моим я славлюсь. А любят меня люди за то, что я великий артист.
— Хвалят все соловья. Слов нет, поёт он недурно. Но попросите его спеть синицей, чижом, щеглом. Не сможет. А я могу. И трелью соловья разольюсь, и синицей затенькаю, и короткую песнь чижа пропою.
— Мой друг пионер постарался. К моему прилёту отремонтировал мне дом и даже покрасил его в красивый зелёный цвет. За это я по утрам бужу его барабанной дробью, как в школе на линейке, и он сразу встаёт. А потом для Бабушки его устраиваю концерт. Так мы и живём.