— Этот подонок столько принес тебе страданий, — сказал он на полном серьезе, — что ты можешь делать с ним все что захочешь. Но я бы посоветовал ему отрезать… причиндалы. Это будет справедливо.
Каспар, по всему видно, услышал его жуткие по своей значимости слова, потому что вдруг уперся руками в землю и с видимым трудом перевернулся на живот. Когда Илья к нему подошел и тронул за плечо, чтобы сказать, что Стася, в отличие от него, самый что ни на есть человечный человек и совершить такое в принципе не может, насмерть перепуганный Каспар принялся и вправду визжать как поросенок, которого пришли кастрировать ветеринары.
На что уж Стася, чья подавленная воля продолжала все еще находиться в угнетенном состоянии, но и у нее на лице на миг вспыхнула слабая улыбка. И все же девушка не смогла удержаться, чтобы хоть каким-нибудь способом да не отплатить насильнику за все причиненные ей страдания, подошла и несильно пнула его в бок. В силу домашнего воспитания и обладания мирным, нескандальным характером у Стаси не нашлось более подходящих для этого случая слов, она негромко произнесла:
— Негодяй.
Илья одобрительно кивнул, уперся коленом между лопаток поверженного наземь противника и туго связал ему руки суровой веревкой, которую специально носил на всякий непредвиденный случай в обширном кармане галифе.
— Порядок, — хмыкнул он и дружелюбно похлопал Каспара по спине. — Лежи, гнида, и не рыпайся.
На мельнице тягуче проскрипела на ржавых петлях дубовая дверь. Ее противный звук в эту минуту показался Журавлеву приятнее любой музыки. Он поднялся, усталым движением руки снял с головы милицейскую фуражку, ладонью с облечением вытер сочившиеся по лбу бисеринки пота.
— Вот и дружка твоего задержали, — повышая голос, сказал Илья, чтобы его услышал Каспар. — Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал.
Первым показался из темноты мельницы Дайнис со связанными за спиной руками, следом появились Орлов, Лацис и Еременко, замыкала небольшую компанию Анеле. Девушка шла с горестным видом, покачивалась, едва переставляла не подчинявшиеся ей ноги, путалась в длинном подоле цветастого платья. Дайнис держался с видимой непокорностью, норовисто прижимал голову с огненно-рыжими вихрами плотно к плечу, исподлобья смотрел прямо перед собой.
— Видал? — тотчас спросил Орлов, как только они подошли к Журавлеву, и с ухмылкой указал пальцем на свой опухший глаз цвета спелой сливы. — Здоровый, чертяка, оказался. Еле справились. Силы меренячьей. Хорошо, что только раз стрельнуть успел, а потом Еременко у него пистолет из рук выбил. А он у нас фонарик… вот кашалот. Впотьмах боролись… ни черта не видно. А потом раз — и этот ублюдок словно испарился. Вот такие дела. А у нас даже фонаря нет, чтобы посветить… А спички зажигать боялись, чтобы не запалить мельницу. Там сухого, как порох, сена навалом… Долго мы его искали, но все же нашли. Там, оказывается, в углу небольшой погреб — не погреб, но довольно глубокая ямища… Хрен знает, для чего. И этот гад в ней затаился. Ну, само собой… извлекли. И вот он… собственной персоной, так сказать, во всей своей красе. Но ничего, советская власть быстро с него лоск наждачкой снимет. Будь здоров. Эта еще тут… кукла за него заступается… Щеку Еременко поцарапала… сволочь. А не понимает того, что он самый что ни на есть враг народа. Да и она недалеко от него ушла, раз важные сведения ему передавала. Тоже ответит по закону. Это уж как господи благослови, милочка.
— Не виноватый он, — неожиданно выкрикнула со злобой Анеле, кинулась к Орлову и замолотила в его тугую грудь пухлыми кулачками. — Его заставили! Не по своей он воле!
— Суд разберется, кто виновен, а кто нет, — поморщившись, разомкнул сухие, спекшиеся от пережитого волнения губы Эдгарс Лацис, сверкая в лунном свете треснутым в драке левым стеклышком от очков.
Он осторожно взял девушку сзади за плечи и насильно оторвал от Орлова, который уже начал заметно вскипать от ее чрезмерно агрессивных действий, и чем могло все это закончиться для Анеле, не надо было даже гадать, повернул ее лицом к себе.
Глядя в заплаканные глаза девушки с видимой жалостью, что было обусловлено ее сиротливой жизнью с престарелой бабушкой, которой требовался надлежащий уход по состоянию слабого здоровья, майор тем не менее с досадой спросил:
— Как ты могла изменить Андрису с этим… подлецом?
Анеле заплакала навзрыд. Ладонями вытирая обильно бегущие по разрумянившимся щеками слезы, слизывая их языком, она торопливо заговорила:
— Откуда вам знать, дядя Лацис, что творится с девкой, когда ей нравится парень? Сердцу не прикажешь. У него отец богатый. Разве вы сами не хотите жить в достатке? А я молодая, чего мне… Вот, колечко подарил. А эта власть антихристианская, и говорят русские по-антихристовому.
— Про подаренное колечко тебе Еременко расскажет, когда в отдел прибудем. Так что готовься, девка, к новостям, которые тебе ох как не понравятся.
