Все это время Дайнис стоял в сторонке, пренебрежительно и с ухмылкой наблюдал за тем, как эта дура Анеле несет какую-то чепуху, не ведая о том, что она нужна была ему для сексуальных утех и ничего более. Но когда он услышал, что сказал Лацис о золотом колечке с крошечным бриллиантом и, главное, каким голосом это было сказано, то от невыносимой тоски и безысходности, которые разом на него навалились, яростно заскрежетал зубами.
Прошло чуть больше суток со дня задержания оперативниками двух членов националистической банды, как внезапно случилось чрезвычайное происшествие, которое за пару часов перевернуло с ног на голову и без того нескучную жизнь уездного городка. А ведь еще с утра все было спокойно и ничего не предвещало столь скорого и непредвиденного поворота событий. Но об этом речь пойдет ниже…
Днем Еременко приказал привести к нему из КПЗ Анеле. Исходя из зыбкого предположения, что любовница Дайниса могла знать тайное убежище отряда, очень надеясь на ее откровенные признания, капитан госбезопасности решил в разговоре на девушку сильно не давить, а просто рассказать о том, что ему было известно. В 1944 году, когда Еременко числился оперуполномоченным в составе дивизионного отдела контрразведки СМЕРШ, он входил в особую группу по расследованию преступлений против человечности.
Расположив стул напротив Анеле, он основательно уселся на него, подавшись вперед, удобно оперся на свои колени, готовясь к долгому и непростому разговору.
Анеле же сидела на своем стуле, на самом его краешке, испуганно съежившись. Плотно прижимая пухлые кулачки к груди, исподлобья робко поглядывала загнанными глазами в улыбчивое, но строгое лицо человека, одетого почему-то не в военную форму, а в гражданскую одежду. Его широкая светлая в полоску рубаха, небрежно заправленная за ремень, сильно оттеняла смуглую кожу его крепких рук и слегка выпирающих скул.
Еременко растопыренными пальцами правой руки зачесал темный вьющийся чуб назад, негромко кашлянул, прочищая горло, и начал разговор с неожиданного вопроса:
— Анеле, ты помнишь, как с неделю назад, когда мы с Андрисом и Журавлевым были у вас в доме, я интересовался, где ты взяла свое красивенькое колечко?
Девушка с готовностью кивнула, еще не догадываясь, куда клонит этот молодой человек с умными пронзительными глазами.
— А ведь я тогда это спросил не из праздного любопытства, — признался он опять-таки неожиданно. — Проверить мне надо было кое-что. А ты мне что ответила?
— Нашла на грядке, когда в огороде возилась, — едва слышно произнесла Анеле.
Еременко, соглашаясь, дернул головой, тем самым как бы подтверждая истину сказанных ею слов, и непокорный чуб опять упал на его лоб. Теперь уже левой пятерней парень машинально зачесал его назад и продолжил разговор, стараясь донести свою мысль до девушки.
— А еще ты сказала, что нашла это колечко пару дней назад. Только ты обманула меня, потому что думала, что я поверю в эту ерунду. Если бы ты, как говоришь, нашла пару дней назад и очистила его, то в креплении все равно бы сохранились песчинки. А их там не было. А вот для этого я и попросил у тебя колечко посмотреть, а не потому, что оно мне понравилось своей красотой. Отсюда я сделал вывод, что ты обманываешь меня. Потому что было отлично видно, что колечко долгое время хранили в платке. В нем ворсинка застряла, тоню-у-усенькая… но я обнаружил ее. Заметил. Далее. Если бы колечко тебе подарил Андрис, ты мне в этом обязательно призналась… даже похвалилась бы. А это значит, что подарил тебе его не Андрис, а совсем другой человек, про которого ты говорить никому не хотела. Но это ладно, у каждой барышни имеются свои секреты. Но дело в другом. Это колечко никакого отношения к фамильным драгоценностям этого ублюдка Дайниса не имеет. Потому мы и стали следить за тобой, а затем и засаду у мельницы устроили, когда поняли, куда вы со Стасей направляетесь… Куда ты, Анеле, зазвала ее обманом, и где эта скромная добрая девушка чуть не погибла.
Еременко внезапно резко откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. В его взгляде, прежде выражающем некое сожаление к девушке явно недалекого ума, теперь появилось хоть и слабое, но все же отторжение, неприятие и непонимание ее образа легковесной жизни, пустого цветения вообще-то красивого на самом деле цветка.
— А теперь слушай меня внимательно, — сказал он сурово, и губы у него заметно дрогнули от волнения. — Эти нелюди, иначе я их назвать не могу, во время войны в местечке Гиблый Лог безжалостно расстреляли пятьдесят четыре еврея, среди которых были одиннадцать детей, двадцать три женщины и двадцать пожилых мужчин. Вот откуда у него золотые вещи… С окровавленных трупов…
Голос Еременко, обличающего озверевших от безнаказанности убийц, зазвенел на высокой ноте. Ему потребовалось применить неимоверную силу воли, чтобы заставить свой голос зазвучать тише, и лишь губы у него продолжали подрагивать, когда он глухо произнес:
— Мы их долго разыскивали и вот наконец нашли. Не сомневаюсь, что эти палачи получат по заслугам.
