Это были ледяные цветы, одной природы с теми, которые рисует мороз на окнах. Только там они плоские, словно прорезанные алмазным резцом, с огнистыми брызгами на лепестках. Мне почему-то живо припомнилась фронтовая землянка, вкопанная в борт оврага, с малюсеньким, в тетрадный листок стеклом. Стоило чуть забыть про печурку, и мороз начинал рисовать на нем узоры. Потом он набрасывал словно бы перья сказочной птицы, в другом случае узоры походили на елочки, в третьем — на пышные акантовые листья, которыми издревле украшали капители ионического и коринфского ордеров и насыщали классические орнаменты фризов.
Мороз — большой искусник на такие поделки. Все видели ювелирную его работу — снежинки — удивительные звездочки, настолько нежные, что на них и дохнуть нельзя. Все любовались парчовой бахромой весеннего куржака, которыми бывают по утрам обвешаны ветви деревьев, кустарники и провода, И творит его мороз из тончайших игольчатых кристалликов льда. Но есть еще одни цветы, которые видел лишь тот, кто часто бывает в лесу осенью, в пору первых заморозков.
Земля уже прихвачена морозом, но под густыми папоротниками, полегшими травами и корнями деревьев еще хранится летнее тепло. Мороз проникает и туда, гонит через отдушины затаившееся там тепло и влагу. И тогда в голом лесу расцветают дивные ледяные цветы — игольчатые, пышные или из пластинок, причудливо изогнутых, словно лед выжимали через узкие щели под большим давлением. Упадет ранний луч солнца на такой «цветок» — и заиграет он переливчатым светом, будто создан из драгоценного камня.
Мы любовались творением матушки-зимы, незаметно освобождаясь от забот, от повседневных дум о работе, от неудобств, которые привносит в жизнь возраст. Время как бы отступило. Мы чувствовали это по тому, как плечи наши расправлялись.
На берегу мы уселись на подмытое и приникшее к земле дерево. Это была ива — старый тальник. Можно было сидеть на стволе, как на парковой скамейке, отвалясь на спинку-ветку. И только одно было неладно — некуда было девать ноги: ствол едва возвышался над снегом.
— Вот бы сейчас нас сфотографировать, — смеясь, сказала жена. — Совсем как тогда. Помнишь?..
Да, я помнил. Наше с ней знакомство состоялось на фронтовой дороге. Приятель увидел нас, чем-то мы показались ему смешны, и он решил нас заснять. Но сесть было некуда, и мы пристроились под кустом ракиты на каком-то брошенном сидении от автомашины, подогнув ноги под себя. Я — длинноногий поджарый майор, она — тонкая в талии, маленькая — лейтенант, командир взвода пеших разведчиков.
— И опять, как тогда, под ивами, — напомнила жена.
— Да, — согласился я, — нам везет на это дерево…
Ивы сопутствовали нам всегда. Под ивой мы снимались, под огромной развесистой ветлой с поникшими чуть не до земли ветками состоялось наше первое свидание» Это было в далекой Литве. Недели не прошло, как там гремело танковое сражение. Шло летнее наступление сорок четвертого года. У хуторов и на ржаных полях чернели немецкие «Тигры» и наши Т-34, и запах горелого металла и резины еще не успел развеяться» Но мы были счастливы, взволнованы свиданием и не желали видеть ни войны, ни ее следов. Стояла пряная августовская ночь, и огромная луна высвечивала длинные лепестки ивы, и они серебристо поблескивали на свету своей глянцевитой стороной. Была наша ночь…
Мы посидели молча, отдаваясь воспоминаниям молодости. Звенящая тишина левобережья, ласкающая взоры белизна бескрайних снегов подчеркивали, как далеко отстоят те дни от нынешних. Но что для нас годы и расстояния, если памятью, словно посредством машины времени, мы могли листать страницы дивной книги жизни…
Тогда тоже была весна, весна сорок пятого года, остро пахнувшая на нас близкой Победой. Мы уже были супругами, но еще не могли жить под одной крышей, потому что служили в разных частях и встречались от случая к случаю.
Ранним утром она провожала меня за деревню. Мы шли напрямик, полем, чтоб проститься наедине. Остановились. Приземистая, широко раскинувшая ветви ракита, не подстриженная, как те тополя, что росли вдоль дороги, свешивала желтые медвяно-ароматные соцветия, пушистые, как только что вылупившиеся обсохшие цыплята.
— Как славно пахнет, — сказал я, пригибая ветвь к ее лицу. И рассмеялся: на ее носу и щеке остался желтый налет пыльцы.
Наверное, мы прощались долго, недоставало сил расцепить руки. Я пошагал в свою часть, а она осталась у ракиты, провожая меня взглядом и не выпуская ветки, которую я только что пригнул. Мне было тяжело покидать ее, я поминутно оборачивался, потому что оставлял не только жену, но и нашего будущего ребенка. Она только что, по пути, смущаясь и радуясь, в этом мне призналась. А ведь еще шла война и мы оставались ее солдатами.
…Наверное, наши мысли текли в одном направлении, в унисон, потому что жена вдруг сказала:
— Помнишь, как цвела та ива? Тогда была весна. Ранняя…
— А теперь у нас осень и мы не те. Поздняя осень…
— Нет, — живо возразила она, — у нас не будет осени. У нас всегда будет оставаться лето.