Я грустно усмехнулся: пусть будет так. В конце концов дело не только в летах и не в том, что голова побелела, а в нашем отношении к жизни. Важно не опускаться самому раньше срока, не сдаваться перед натиском времени, бег которого не остановить. Важно не гасить в сердце отзывчивости на чужую боль и любопытства к жизни. Пусть будет лето. Женщины в иные минуты более мудры и проницательны, чем мы, мужчины.
Нам было хорошо, и мы сидели не шевелясь, но чувствуя малейшее движение друг друга. Нам ничто не мешало, и воспоминания объединяли нас, нам было тепло от этого. Но солнце приближалось к концу своего околоземного пути. Я встал: пора идти, возвращаться.
Я бережно вел жену под руку. Не было человека более мне дорогого и столь необходимого, как она. Ведь уже никогда не обрести друга более верного и надежного. Она будет рядом до последнего моего дыхания и не даст угаснуть моей свече. Своими теплыми ладошками она прикроет трепетный огонек, а когда и ей самой это станет не под силу, передаст его детям, продолжающим наш путь на земле.
Разрумяненный шар солнца шел на сближение с землей. Мы следили за тем, как он садился за тальники. В его жарком сиянии плавились ветви и стволы, и малиновое половодье заливало синие до этого снега. Сверкающими клиньями, как диковинные на снежном поле всходы, проступали на снегу торосы, пронизанные светом, и на их изломах горели огненные звезды.
Мы уносили в сердце тепло весны и очарование ледяных цветов, потому что воспоминания тоже не больше, чем запечатленные мгновения жизни, но не сама жизнь. Ледяные цветы жизни…
О вернисаже мне сообщили, зная, что я интересуюсь творчеством художников, не потерял с ними связи, хотя наши жизненные пути-дороги и разошлись. Но на открытие выставки я опоздал — задержала работа, и когда пришел, торжественные речи уже были сказаны и сотрудницы музея ждали, когда выйдут последние зрители, чтоб уйти и самим. Можно сказать, что я прорвался на выставку уже через закрытые двери, злоупотребив добротой усталых женщин-смотрительниц. Прорвался — и сразу к картинам, чтоб составить первое впечатление о выставке, чтоб скорее узнать, кто же из старых знакомых на сей раз отличился.
Бегом, бегом, от полотна к полотну. Приблизив очки, читаю фамилии авторов (в очках не могу смотреть картину, без них не прочту текста). За фамилиями художников вижу их самих — многих знаю очень давно, — порою нескладных, приземленных; попроси рассказать о своем творчестве — лишь посмотрят удивленно: с луны, мол, свалился, что ли? О чем тут говорить?
А здесь они передо мной совсем другие, словно бы с них свалилось, отпало все лишнее, наносное и представлены самая их сущность, сердцевина, самое их ядрышко, то, что зовут видением художника. Тут их философская мысль, мировоззрение, их пытливый взгляд вприщурку, отсекающий все второстепенное.
Первое впечатление от выставки: ах, ах, здорово! И все это наработали, создали наши? Те самые, что порой колобродят, ленятся, халтурят? Даже не верится. Я не могу оценивать работы отвлеченно от личности художника, хоть и стараюсь, не могу смотреть на картину с какой-то абстрактной высоты. Нет. Я вспоминаю самих творцов и те последние рубежи, с которых они шли к этим полотнам, вижу новые покоренные высоты и не могу не отозваться: молодцы, даром времени не теряли!
Вперед, вперед. Глаз уже выхватил из общего потока произведения Федотова — большого мастера пейзажа. На этот раз он подал панораму могучего Амура, с белой каемкой набегающей на берег кипучей волны, с желтовато-мутными гребнями на темной воде. К горизонту поверхность воды лиловеет, там низко виснут набрякшие влагой облака, в любую минуту готовые пролиться обильным дождем. Я охватываю эту его картину взглядом неоднократно на подходе, не пропуская и того, что рядом, мимо чего иду к ней.
Не могу пройти, чтоб не полюбоваться на энергичные, с предельным лаконизмом, «сердито» исполненные этюды Ганальских востряков заслуженного художника РСФСР Зорина. Они сделаны словно бы на одном дыхании; темные горы с потеками вечных снегов на них столь же материальны и плотны, как сами эти гранитные пики. Мастер не поскупился на краски, положив их так обильно, прямо из тюбика, что белые сверкающие пики хочется пощупать руками. Рядом с «Востряками» его же этюд «Рыбы». Копченые кетины прямо-таки просвечивают, горят малиново, такие они сочные и, конечно же, вкусные. Блеск!
Дальше, дальше. Вплотную, чуть ли не принюхиваясь, осматриваю «Амур» Федотова и на другой стеке, под углом, вторую его картину. Нет, я знаю, что картины надлежит рассматривать с отдаления, но меня интересует и технология письма, «кухня» художника, а это можно увидеть лишь подойдя вплотную.