Молодые спешили, потому что их всегда зовет вперед надежда, что вот за той грядой тальников перед ними откроется нечто такое, что уведет их в страну, где царят любовь и счастье, где живут мечты и куда нельзя опоздать: счастье не ждет тех, кто плетется позади. Само нетерпение взметывало полукружья девичьих бровей, красило щеки и полураскрытые губы, и без того алевшие от свежести, а парней заставляло горделиво потряхивать кудлатой головой и по-орлиному оглядывать идущих.
Люди пожившие, умудренные опытом, шли неторопко, полуприкрыв глаза и наверняка отдаваясь воспоминаниям, которые без всяких усилий наплывают из давнего далека. Они текут, и не надо напрягаться, чтоб изменить их течение, потому что само теплое, обволакивающее душу и тело солнышко направляет в этот поток лишь память о самых приятных мгновениях, о которых сам человек, быть может, никогда и никому не расскажет, но бережно держит в душе за семью замками, как хрупкие неувядающие цветы. У пожилых все самое лучшее позади, в пережитом, и, обращаясь мысленным взором в прошлое, они молодеют лицом от неясных полуразмытых улыбок, подобных тем, которые оставили нам ваятели далекой старины в каменном ансамбле Байона.
Я тоже шел в этом потоке, но не мог настроиться на общую волну благодушия, потому что навстречу, в не меньшем, чем идущие к левому берегу, числе, возвращались горожане и несли в руках целые веники молодой вербы, с робкими, едва приоткрытыми атласными крупицами почек, оживленных дыханием весны.
Я понимаю человека, желающего продлить приятное свидание с природой и отщипнувшего веточку, чтобы еще раз, на пороге своего дома, или потом, в середине недели, взглянув, как набирают величину почки и сбрасывают твердую кожурку, ощутить тепло в груди. Но зачем веники, охапки молодых побегов?! Что это — жадность, стремление завладеть всей земной красой и не оставить другим ни капельки?! Так это же нехорошо! Или желание доказать первенство, силу, ловкость в лазании по деревьям? Но перед кем выказывать силу, перед слабым растением, которое, вопреки наводнениям, осенним палам, охватывающим луговое левобережье в засушливое время, все-таки растет, растет нам на радость, на утеху?! Растет, несмотря на то, что из-за недостатка птиц его кору точат личинки каких-то насекомых. Растет, выдерживая каждое воскресенье набеги неуважительных к другим, плохо воспитанных молодых людей и ребятни, яростно, с лихим задором ломающих, рубящих, иными способами уничтожающих зеленое ограждение города.
Символом неистребимости и мужества, символом живучести следовало бы считать нашу приречную лозу, или тальники по-народному, и за это окружить ее любовью, отплатить бережливостью. Это она дарует нам первые весенние радости и оповещает о наступлении тепла, она дает рекам глубину и прозрачные воды, она сдерживает пески и не дает разгуляться в долинах ветровой эрозии, она дает пчелам первую свежую пищу и силу для летнего медосбора.
Как бы я хотел, чтоб люди с вениками верб возвращались не с торжеством победителей, а со стыдом в душе за нарушение правил общежития, за жестокое отношение к живому, за воровство земной красы, право на которую принадлежит всем, а не жадным одиночкам, ворующим у других улыбку.
На левом берегу лежали подмытые старые тальники, окруженные порыжелыми зарослями полыни. Даже поваленные, погибающие, деревья продолжали цепляться за землю тонкими шнурами корней, все еще украшая приникшими к снегам стволами с рубчатой темной корой белое безмолвие могучего Амура.
Я сел на поваленный ствол, снял шапку. Позванивало в ушах от тишины. Люди шли в отдалении. Рука машинально сломила рыжую метелочку полыни, пальцы растерли ее, и на меня пахнуло терпким ароматом, хитро таившимся под невзрачной одежкой сухого растения. Солнечные лучи, словно теплые руки матери, мягкими, едва ощутимыми прикосновениями успокаивали, гасили тревогу, и на лице прорастала улыбка. Не мимолетное движение губ, а отражение душевного настроя, дарующего человеку силы творить, делать добро, украшать земную жизнь. Это самое дорогое, что может дать нам природа, только не надо ей в этом мешать.