Расхрабрится иной, полезет на дерево, половины еще не достигнет, а коленки уже затрясутся. Рискованное это дело — лазить за шишками. Понадеялся на сучок, а он у кедра хрупкий, вот и беда. Для облегчения шишкари ладят на ноги самоделки-когти, но все равно рискуют отчаянно, и гонит их на это не нужда, а какая-то потребность испытать себя из удали, молодечества. Любят это русские люди. Да и лес в это время очень уж привлекательный. Звонкая стоит погодка, ядрен воздух, нет ни мошки, ни комара. Палый лист устилает землю ковром. Идешь, шевелишь ногой листву и хвою и вдруг видишь под кедром шишку. Лежит она, золотисто-зеленоватая, с подсушенными кончиками чешуек, затянутая белыми наплывами смолы, тяжелая, набитая сочными орешками, как автоматный диск патронами. И дух от нее невыразимый, кажется, дышал бы им — не надышался. Ну как после этого не пойдешь за орехами, если даже ты беззубый?!
В осеннем лесу вместе с первыми морозиками расцветают ледяные цветы: и махровые из игольчатых кристалликов, и с лепестками из причудливо изогнутых ледяных пластинок, нежных и хрупких настолько, что их нельзя взять в руки. Они проросли из отдушин в корневищах, среди папоротников, покорно расстеливших живые зеленые листья по земле, среди трав и камней. Это мороз ледяными, крепкими, как хватка капкана, тисками выжимал воду откуда мог. Цветы переливчато искрятся, когда солнечный луч находит их.
Солнце ласково обнимает осиротелые, без листвы деревья, тянется к остылой земле, зажигает среди густого сплетения лиан и кустарников уцелевшие, призывно сверкающие красными огоньками гроздья лимонника. Трудно пройти мимо и не протянуть руку: возьмешь на язык, и приятная прохладная свежесть разольется во рту, остро запахнет лимоном и хвоей, и вроде отступит на время усталость.
Много и других помимо лимонника ягод: никнут прихваченные морозом яркие гроздья калины, горьковатые, отдающие на вкус осиной, но сочные и приятные. Птицы еще не успели снять весь урожай. Еще усыхают черные гроздья дикого винограда: стоит потрясти лиану — и они сыплются вниз; еще не тронута рябина, еще усыпаны ягодами бархатное дерево и дикий перец, еще красными бусинками посверкивает жимолость несъедобная, а по ключам можно найти кисточки сладкой лесной смородины. Зима впереди долгая, все подберут рябчики, свиристели, сойки, голубые сороки, снегири, синицы, поползни — обшарят каждый кустик.
Однако солнце уже в зените, а мы все идем и идем. В груди тесно, сохнет во рту от горячего дыхания.
— Перевал. Вот и достигли вершины, — объявил наконец Черепанов. Утирая рукавом взмокшие лоб и шею, засмеялся: — Кому бы пиджак и шапку взаймы отдать, до вечера…
Охотники притомились, рады посидеть лишнюю минутку. Тем, кто привык к табачку, хорошо: закурил и сиди, смоли цигарку, пока не надоест. Но среди нас не нашлось курящих. Охотники твердо убеждены, что курево ни к чему: и кашель ненароком, и вонь табачная далеко расходится, зверь учует, стороной обойдет. Они сидят, неторопливо вспоминают прошлое. Более тридцати лет охотились они в этих местах, многое могли рассказать.
Какой-то зверь набрел на наш табор, потому что собаки вдруг всполошились, метнулись в чащу, с разноголосым азартным лаем умчались вдаль.
— Кабан, наверное, — неуверенно предположил Черепанов.
— Изюбр, — поправил Проскуряков. — Кабана собаки давно поставили бы, голос подали… Изюбр. За этим, если увяжутся, могут целый день пробегать.
Но Барс и Верный вернулись, только Амура все нет. Проскуряков забеспокоился:
— Может ошейником на суку завеситься, а я еще ни намордник, ни поводок не подмотал как следует…
— Обождем, может прибежит. Нет — искать будем…
Амур вернулся. Дышит запаленно, язык чуть не до земли. Проскуряков замахнулся на него прутом: будешь еще бегать? Амур виновато жмурится, потом неловко перекидывается на спину и лапы кверху: сдаюсь, мол, на твою милость! Мы смеемся, хозяин опускает прут: лежачего не бьют.
— Азартный, стерва, — говорит Проскуряков, — однажды за изюбрем так убегался, что пришлось до зимовья на себе тащить. Вот погоди, придем на место, за поросятами пущу, набегаешься тогда вволю…
С перевала тропа побежала вниз, поэтому зашаталось сразу легко и споро. Из светлого кедрача мы вскоре вошли в густой елово-пихтовый лес, мрачный, несмотря на солнечный день. Лес увешан гирляндами блеклых лишайников, зелеными космами мхов. Казалось, что далее звуки глохнут в такой чащобе.
В распадке вышли к небольшой речушке Юшки. По заводям ее заковало ледком, но на камнях журчит прозрачная вода. Там, где речка впадает в Немпту, она и глубока и довольно широка, а здесь вместо перехода-мостика лежит упавшая через нее белоствольная береза. По ней и перешли, цепляясь за ветки. На сегодня путь окончен. Чуть в стороне от перехода, под высоченными темными елками стоит избушка — крохотное зимовье, крытая корьем, черная внутри, с малюсеньким окошечком, печкой и нарами.