По берегам ключа целые заросли свидины. Ее красные стебли похожи на обнаженные сосуды, наполненные живой теплой кровью, — так чисты, так ярки они по цвету. Среди бордовой листвы выделяются гроздья мертвенно-белых ягод, на которые еще не нашлось любителей — ни медведя, ни птиц. Но стоит тропе чуть отдалиться от ключа, как сразу начинается болото — кочковатое, с жесткой осокой, вереском, с тощими елочками полевого хвоща.
Сбоку от тропы выпорхнула с шумом серая тетерка. Мы остановились и увидели, что она лакомилась голубицей. Синие перезрелые ягоды едва держались на кустиках, их было больше на земле, чем на веточках, они припахивали багульником, чуть-чуть вином и таяли на языке. Время этой ягоды давно прошло, а тут попался островок…
Тропа, проложенная зимой, едва заметна и тянет все вперед и вправо к гряде сопок. У подножия сопки накрыты густым желтым орешником и кажутся от этого рыжими, будто их опалило пожаром. Отчетливо, как прорисованные тушью, видны среди орешника черные стволы дубов и даурской березы.
Деревья растут привольно, широко развернув кроны. По таким косогорам в июне бывает разлив цветов: желтой саранки, ландыша, горного пиона с крупным, как бильярдный шар, бело-розовым цветком, сиреневого резко пахнущего ясенца. Сейчас на стеблях пиона и ясенца вызревают коробочки с семенами, а глянцевитые, когда-то красивые листья побурели и свернулись. Саранка приникла к земле и затаилась среди других трав, ландыш пожух и прячет в листве стебель с оранжевыми, будто кораллы, бусинками семян.
Орешник раздается с шорохом, неуступчиво и снова смыкается за нами. Среди желтого однообразия приятно вдруг увидеть тяжелую поникшую кисть налитой соком калины, ее узорчатые крупные листья.
Тропа, которой мы идем, наторена зверем. И неспроста: у первого же поваленного дерева — солонец. В небольшом корытце, выдолбленном в стволе, когда-то была насыпана соль. Изюбры и козы начисто обглодали кору, выгрызли всю трухлявую древесину, в которую могла впитаться соль, вылизали до блеска корытце, сам ствол и ногами истолкли землю вокруг.
Солонцы расположены вблизи один от другого на тропе: первый, второй, третий. Разглядывая их, мы прозевали где-то едва приметный поворот к лесной избушке. Возвращаться, отыскивать, стоит ли? Посмотрели по сторонам. Впереди лежала широкая долина Тайменя, и там никакого намека на постройку не было. Река петляла между гривками орешника, тальника и милыми, будто язычки пламени, березками.
Дело близилось к вечеру, на травы уже пала легкая роса, и они повлажнели. Пора устраиваться на ночлег. У тропы стояла одинокая черная береза. Ее темный силуэт кажется врезанным в светлое небо. Мы сбросили мешки на ее обнаженные у основания корни, расчистили место для накомарника, настлали под бок орешника. Рыбаки поспешили на речку ловить свой фарт, а я остался варить чай.
Видели ли вы, как засыпает земля? Не в городе, где ее трясут, тормошат, поминутно тревожат разными гудками и ревом машин, а далеко в лесу, на лугу, где ничто не нарушает покоя.
Огненный шар солнца медленно идет на сближение с дальними земными далями, ежеминутно разбухая и увеличиваясь: в арбуз, в решето, в огромный сияющий шар! От его нестерпимого пламени синие сопки превращаются в пунцовые и малиновое половодье затопляет землю. Вот шар коснулся горизонта, прилип, как масло к горячей сковородке, и начал подтаивать снизу: уже не шар, а три четверти шара, половинка, потом остается узкая огнистая долька. Наконец и она растаяла, только сизая полоска облачка еще продолжает тлеть снизу, купаясь в красных лучах.
Картины заката вечно волнуют сердце человека. Каких только красок тут нет: от жарких, слепящих до холодных синих и совсем бледных, почти пепельных. Так и кажется, что какой-то неистовый, неудовлетворенный своей работой художник торопится смахнуть режущие ему глаз пламенные тона, не заботясь о том, догорели они до конца или нет, и кладет широкие новые мазки. Но с каждой минутой слабнут его силы, гаснет страсть, и на смену горячим жизненным тонам приходят умиротворенные и, наконец, холодные, как грусть уставшего от бурной жизни сердца. И художника нет. Как надгробие над его могилой, лежит над горизонтом бледно-синеватое облачко, и седые полоски тумана затягивают потемневшую долину Тайменя, релки, поблескивающие вдали полоски воды на излучинах. На бледном обескровленном небе зажигаются звезды, они все гуще обсыпают небосвод.
А потом издали вдруг доносится первый тоскливый зов изюбра. Будто сильно и звучно подули в серебряную фанфару. Густой долгий звук переходит в тонкий, и кажется, вот-вот замрет на выдохе совсем, как стон. Но нет, снова набрал силу, словно горло зверя способно рождать на вдохе такой же звук, как на выдохе.
Я знаю охотников, которые умеют отлично, я бы сказал, что даже более мастерски, чем сами изюбры, подражать их реву, используя обыкновенный ствол дробовика. Они тоже делят «рев» на две звуковые волны, следующие одна за другой: первая повыше, посильнее, вторая ниже и слабее.