Лиза пыталась сопротивляться волне эмоций, захлестнувшей ее. Она знала: это уже не тело, ощущения которого она могла списать на что-то, что ей не принадлежит.
Нет, все происходящее проникало уже в нее саму. Кем бы она ни была.
Слезинка скатилась из уголка ее левого глаза.
Почему только сейчас? В чужой жизни? В маленьком отрезке, который им отведен?
И снова имена и лица смешались в ее голове.
В избе было шумно. Окна запотели: десятки разгоряченных праздником тел внутри и собачий холод снаружи.
Февраль 1932 года.
Кто-то заиграл на гармони. Гости уже выпили и закусили. Теперь пришло время танцев и песен. Несколько задорных женских голосов завели веселую песню. Через час они же затянут тоскливую, проникающую под кожу.
Но ему было тоскливо уже сейчас.
Ни добрый мутный самогон, ни пробиравший до костей холод – ничто не могло унять этой тоски.
Голубоглазый Васька – молодой, кудрявый, в одной рубахе – стоял возле избы, смоля ядреную, вонючую самокрутку. Вторую подряд.
Он обернулся. Даже сквозь запотевшее окно было видно, как счастливая невеста отплясывает с подружками. Где-то в глубине сидел и жених. Самый завидный, отучившийся в городе, перспективный, умный, уверенный.
Как же хорошо было в деревне без него.
Дверь избы распахнулась, на улицу вывалилось облако пара, а потом, уставшая, раскрасневшаяся, выбежала невеста.
Счастливая, смеющаяся, она схватила горсть снега и протерла им лицо и шею.
– Дура! – буркнул Васька.
От вида ее счастья у него заломило все тело.
Не так все должно было быть.
Не с тем.
Аня вздрогнула, выронила снег и обернулась. Из-за угла на нее смотрел Васька. Его лицо с трудом проглядывало в клубах сигаретного дыма и пара, идущего изо рта при каждом выдохе.
Аня улыбнулась:
– Васька? Чего ты тут мерзнешь?
Васька кинул окурок в снег и подошел к Ане. Она вся сияла и светилась: раскрасневшиеся щеки и красные зацелованные губы.
– Он никогда не будет любить тебя так, как я, – произнес он, чувствуя, как у него изо рта несет самогоном. – Никто не будет.
Аня прыснула.
Рассмеялась ему в лицо.
Именно этот смех он никогда не сможет забыть и простить ей.
Да, она тоже была нетрезвой. И все же. Он высказал то, что было у него на душе. А она рассмеялась ему в лицо.
– Смейся, смейся, – пробурчал Васька.
Продолжая смеяться, Аня подошла к нему и неожиданно поцеловала в губы.
Внутри все перехватило.
Потом Аня взяла его небритое лицо в ладони и сказала:
– Глупый, бедный Васька! А я бы никогда не любила тебя так, как его.
Она потрепала его по щеке, пожала плечами, чмокнула в лоб и, смеясь, убежала обратно в избу.
На губах остался ее хмельной привкус.
Щеки горели. Это был огонь унижения и горечи.
Горечь потихоньку перегорала в гнев.
Васька обернулся. Через открытую дверь было видно, как Аня подбежала к своему новоиспеченному мужу – рыжеволосому рослому парню со шрамом, спускавшимся от правой брови через висок на щеку.
Тот по-хозяйски прижал ее к себе и поцеловал…
В те же губы, которые только что целовали его, глупого Ваську.
…картинка замерла, затем дернулась от помех, и содержимое файла от 1932 года схлопнулось в точку.
Файл загружался все хуже – слишком часто его просматривали, перематывали, прокручивали и даже пытались удалить.
Но так ни разу и не удалили.
Экраны погасли.
Скрипнула дверь: Сизиф вышел из белого бокса.
Теплый, сладковатый, с легкой кислинкой аромат, на который отзывалось все ее нутро.
Лиза уткнулась носом в только что испеченный багет, замерев посреди продуктового магазина. Ей было наплевать, что продавец недовольно косился. Все равно она купит этот багет… и эти яблоки.
Она и не знала, что так скучала по запахам. Теперь, когда Лиза могла ходить, ей стали доступны ароматы мира за пределами больничной палаты и квартиры Сергея.
Чужое тело казалось ей сейчас таким легким, почти невесомым. Все, что она ощущала благодаря ему, ей нравилось. Даже ощущение полного, давящего мочевого пузыря. Все это было чувством жизни.
Лотки с ягодами. Аромат спелой клубники. Нет, немного подгнившей, там, на дне. Но ей нравилось и это.
Землистый запах овощей. Картофель, огурцы.
Отталкивающий, соленый дух рыбы. Взгляд Лизы упал на белый, безжизненный глаз сибаса. Выпученный и остекленелый, он напомнил ей, что таким же было и это тело до того, как она – Лиза – поселилась в нем. Таким же было и ее собственное тело, когда пуля вышибла ее вон.
Рыбий глаз напомнил ей, что сама она может двигаться, моргать и, да, черт подери, съесть эту мерзкую рыбу и получить удовольствие.
Лиза потянулась к рыбному прилавку…
– У нее аллергия на морепродукты.
Лиза вздрогнула и упаковка с холодной рыбьей тушей выскользнула из ее руки.
Этот знакомый, но уже начавший забываться голос. Голос из какой-то совершенно иной реальности. Совсем близко, прямо за спиной, но без ощущения тепла и дыхания.
