Лиза прижалась к нему в ответ, до боли зажмурив глаза.
На миг она забыла и о Сизифе, и о своем задании.
Как же хорошо не знать ничего, кроме того, что происходит здесь и сейчас.
– Отлично сыграно. Молодец, – она ощутила холодок где-то справа.
И еще сильнее зажмурилась.
– Насколько мы понимаем, ваш первоначальный план провалился? – говорит Тощий в черном.
– Правильно понимаете. Но на то он и первоначальный план. Иногда мы что-то переоцениваем, а иногда недооцениваем, – отвечает Сизиф.
Проекция в его голове делает недопитый кофе остывшим. Даже удивительно, как это работает: память о законах физики там, где эти законы не действуют.
– Пока мы видели только, как вы переоценили себя, – вставляет второй Начальник в черном.
Сизиф усмехается.
– Может быть. Но зато я недооценил ее. Ей действительно удалось влюбить в себя этого доктора. Знаете, иногда козырь приходит в самый неожиданный момент, главное, не бояться скидывать карты послабее.
В руках Сизифа появляется проекция игральной колоды. Старой, потертой, с загнутыми уголками и отпечатками многих солдатских пальцев. Такая была у него в последней жизни.
Он сбрасывает два козырных туза на стол, поверх фото Лизы.
– То есть вы не ожидали, что это произойдет?
Начальник в белом не обращает внимания на карты.
Сизиф молчит.
Улыбка медленно сходит с его лица.
Он опускает глаза и упирается взглядом в снимок Лизы, рядом с которым лежит фото Сергея.
– Не хотите спросить про второй козырь? – произносит он.
Начальник в белом выдерживает долгую паузу, потом кивает.
– Знаете, меня часто спрашивают, в чем секрет моей быстрой… карьеры, назовем это так. Он прост. Я внимательно изучаю взаимосвязи судеб. Очень внимательно.
Сизиф вытаскивает Пикового Валета и бросает его поверх двух тузов.
– Пашка! Кому говорю, иди к столу! – худая брюнетка, одетая в халат и тапочки, с бигуди на голове, хлопотала у кухонного стола.
Время ужина.
В глубокой миске дымилась, обдавая жаром раскрасневшееся лицо женщины, вареная картошка. По трем тарелкам уже были разложены кусочки жареной свинины в соусе.
В просто обставленную, давно не ремонтированную кухню вошел Петр. Домашние штаны обвисли и протерлись на коленках, на правом носке тапок была дырка, в которую виднелся мизинец.
Петр устало опустился на стул.
– Совсем он за этот месяц замкнулся, – заговорила жена, – не достучаться никак.
Петр вздохнул – рабочий день выдался тяжелым. Оперировали двухметрового парня, разбившегося на мотоцикле. Операцию-то он, конечно, провел, но не лучше ли было тому парню умереть? Уже сейчас ясно, что этот двухметровый молодой мужчина будет всю оставшуюся жизнь лежать в кровати, мочиться под себя и кричать, как младенец, а его сухонькая старушка-мать будет до самой смерти выносить за ним утку и мыть, переворачивая, это огромное тело.
«Где во всем этом Бог? – думал Петр, не слушая жену. – Один удар – и нет человека. Есть только сбившийся с настроек механизм. Ни намека на то, кем он был раньше».
Петру редко приходили в голову такие мысли.
Очень редко.
Но с тех пор как жена его друга, на которой все давно поставили крест, пришла в себя… И даже стала совершенно нормальным человеком: говорящим, двигающимся, способным любить… С тех самых пор странные, неясные мысли стали приходить к Петру все чаще, порой поселяя внутри него настоящее смятение.
Однажды он чуть было не решил, что начинает верить во что-то такое… что, наверное, можно назвать Богом или Высшим смыслом.
Но потом случается авария. Вот как сегодня. И ему приходится сообщать тщедушной старушке, что ее сын теперь мало чем отличается от тумбочки. В такие моменты тонкая пленка веры лопается…
– Ты вообще слушаешь? – толкнула его в бок жена. – Ужин остывает, а его не дозовешься.
Петр нехотя встал и, шаркая тапками, поплелся в комнату к сыну.
В комнате было душно и темно, окна задернуты шторами с самого утра, кровать не убрана, вещи валяются на полу.
Сын, сгорбившись, нервно дергался, пытаясь «замочить» уродливых человечков, бегающих по экрану компьютера.
Петр окликнул сына, но тот не услышал – объемные наушники слишком плотно прилегали к голове.
Тогда Петр положил руку на костлявое плечо парнишки – тот вздрогнул и затравленно обернулся, сдернув наушники.
Худое, бледное лицо с россыпью следов от прыщей. Выкрашенные в синий цвет пряди волос.
Сизиф хорошо помнил это лицо.
То самое, в которое он шептал: «Брось его. Уезжай. Никто не видел. Вот и связи нет. Это не твоя вина».
Прокуренный салон и тело на дороге.
Сизиф ненавидел эту свою черту: слишком хорошую память.
– Чего тебе? – огрызнулся мальчишка, глядя на отца красными, слезящимися от напряжения глазами.
– Мать зовет. Ужин уже стынет.
– Сейчас, – отмахнулся парень, снова натягивая наушники.
Петр собирался уже сказать все то, что обычно говорил сыну. Что мать трудилась, готовя ужин после работы. А сам он берет лишние смены, чтобы оплачивать ему учебу на платном. А он…
Но тут раздался звонок в дверь.
– Я открою! – крикнула из кухни жена.
