Забегая вперед — Славке с тестем тоже не повезло. Или тестю со Славкой — это как посмотреть. Тесть Славки тоже был простым русским мужиком, и он тоже, как и новая Андрюхина родня, был крепким хозяйственником. И он тоже не понимал, как можно что-то писать в тетрадь, не получая за это деньги. А Славка писал! И будучи инструктором райкома комсомола, и секретарем комсомола Печатного двора! Дурь, как определил тесть поначалу, не лечилась, не проходила! Возникла взаимная классово-ментальная неприязнь, которая переросла в взаимное презрение. «Слабак!» — решил тесть про зятя и при случае стал его шпынять. Случаем мог стать простой визит в гости. Славка, в отличии от Андрея, к жлобству был абсолютно не толерантен. Однажды, в гостях у тестюшки, выслушав злобные упреки в своей никчемности, он посреди ночи выскочил на улицу и пешком отправился домой. Навсегда.
А я навсегда невзлюбил советскую свадьбу. Покойся с миром, выродок, порождение советского модерна и патриархального мракобесия. Чур тебе!
Зимнюю сессию я сдал на «хорошо» и «отлично». Славик тоже. По этому поводу мы с ним и еще одним сокурсником, Сергеем, решили гульнуть на даче Славкиного отца в Солнечном. Гуляли с размахом. Взяли шесть бутылок перцовой настойки и пива. Дача продувалась ледяными ветрами с залива, и в комнатах было сыро и холодно, но после четвертой бутылки нам и море было по колено, и в комнатах жарко. Славка начал читать стихи, вскочив на диван. Мне они показались настолько гениальными, что я рыдал и просил только еще и еще! Серега, почтенный отец семейства, отслуживший в армии, но с юной душой, вдруг признался, что тоже пишет прозу, про армию, и мы крикнули по этому поводу: «Ура!» Я поднял тост за гениев и потребовал от собутыльников поклясться, что мы никогда не свернем с пути, никогда не изменим святому призванию, никогда не опустимся в пошлую рутину мещанского существования.
— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! — проревел я, вознеся стакан к потолку. — Пусть робкий пингвин прячет тело жирное в утесах! Мы будем летать выше облаков! А если солнце обожжет крылья, разобьемся об камни, но не сдадимся! Клянемся?!
— Клянемся! — торжественно вопили друзья.
— Славка! Друг! Дай мне слово, нет, поклянись, что к концу третьего, нет второго курса, ты напишешь поэму и опубликуешь ее в журнале «Наш современник»!
— Клянусь!
— Времени нет, друзья! Отсчет пошел! Часы тикают! Каждый час дорог! Сегодня вечером сажусь за роман. К черту рассказы! Трилогия! Чтоб все вздрогнули, мать-перемать!
— Тогда в четырех! — стукнул кулаком Серега.
— Что?
— В четырех частях. Как «Тихий Дон»! Про што будет?
— Про все! Хочу обобщить... ах ребята, если бы вы знали, сколько мыслей в голове!
Мысли путались, но сил было немеряно! Хотелось куда-нибудь бежать, драться, рвать рубаху на груди! Тогда я стал показывать мастер-класс карате и с разбегу бил в стены ногой, так что с полок посыпались книги, а с потолка известь. Друзья аплодировали. Но этого было мало. Чтоб не оставалось никаких сомнений, что мы начали новую необыкновенно-прекрасную жизнь, я предложил перейти на английский язык. Серега согласился, и мы до самого дома, изумляя пассажиров в электричке, говорили на каком-то чудовищном, праанглийском языке, вставляя в трудных местах грубые праславянские выражения и яростно жестикулируя.
Во дворе я добавил стакан портвейна и лез ко всем целоваться, а дворовые смеялись и называли меня «журналистом», а я любил всех. Китыч с трудом притащил меня домой.
В безудержном пьянстве утопили клятвы и мечты миллионы. Пили задорно, пили лихо, пили вызывающе, пили по-черному, запоями, до чертиков, до полного коммунизма, на работе и после работы, по будням и по праздникам, за столом в ресторане и на скамейке в садике... Теперь модно стало ругать Горбачева за перегибы и вырубленные виноградники, но надо понимать, что страна ему досталась в стадии жестокого запоя и лечить ее нравоучениями и лекциями о культуре потребления спиртных напитков было бесполезно.
