Со временем я научился обходить запреты, со временем сам Андрей смягчил свой гордый нрав, но кое-что осталось. Его по-прежнему интересовали только болезненно-худые брюнетки с депрессивными наклонностями. Одна из главных любовей его жизни впервые отдалась ему на Смоленском кладбище, прямо в склепе, да еще и в пасмурный день в ноябре. После чего, натянув трусы, они заговорили о совместном уходе из жизни. Обсуждался вариант с ядом. Я не знаю, насколько это было серьезно, но мухоморов в ноябре было уже не найти, а цианистый калий был в дефиците, поэтому акт самоубийства был отложен на неопределенное время. А потом пришла весна, выглянуло из-за туч теплое солнце и молодые уехали отдыхать в Литву. Там, на озере, они приняли решение продолжить жить. Правда, не совместно, слава Богу, поскольку это было чревато. Родители были не против.
Что это? Позерство, ставшее наваждением для целого поколения интеллектуалов в нашей стране? В России позеры всегда были в цене. Недаром перестройка родила бессмертное: «Понты дороже денег!» Еще Герцен подмечал эту нашу национальную черту — стремление выказываться. Казалось бы, князю Голицыну нет нужды самоутверждаться перед кем бы то ни было. Богат, знатен, красив. И однако же перед английским лордом этот русский барин зачем-то играет в либерала. Чтоб потом, где-то, когда-то, англичанин вспомнил: «Князь Голицын — виг! Виг в душе!»
В «застойные» годы советский честолюбец помирал от бесконечных унижений и все силы своего воображения обращал на то, чтобы выделиться из толпы любым способом. Отсюда — великое множество непризнанных поэтов, писателей, художников, философов... просто умников, которые «поняли все» и оттого ничего не делали. Художественные натуры, наделенные робким сердцем и повышенной чувствительностью, страдали впереди всех. Трагизм их положения можно понять, только приняв во внимание, насколько грубы порой были нравы окружающих, насколько трудно было спрятаться на этой унылой равнине, где все продувалось холодными ветрами, все просматривалось бдительным государственным оком.
Интересно распорядилась жизнь. Андрей женился в 87-м. Когда-то в университете я был уверен, что его избранницей будет худосочная выпускница английского отделения филфака. Разумеется, худая, разумеется, бледная, разумеется, депрессивная, разумеется, утонченная, умная и надменная. У нее на запястье — шрамы после вскрытия вен. У нее в сердце шрамы после столкновения с грубой реальностью. У нее в дамской сумочке — изящный томик сонетов Шекспира, она может полдня проторчать в Эрмитаже перед картиной Рубенса. Она утром пьет кофе с круассаном, а вечером идет на модный спектакль. После оргазма они умиротворенно беседуют с Андреем об особенностях ранней прозы Оскара Уайльда...
Слава Богу — не сбылось! Нашла Андрюху простая русская крепкая баба. Встряхнула, очистила от университетской пыли, напялила праздничный костюм-тройку и отволокла в ЗАГС, а потом — все как у людей! — в ресторан в гостинице Пулковская. Там гости, как и положено, напились, там Славка чуть не подклеил проститутку за соседним столиком, там кричали «горько!», там плакали родители, там тесть и теща обнимали «сынка» и обещали помочь встать на ноги...
Я перевидал на своем веку множество советских свадеб и могу заверить, что ничего более пошлого и отвратительного, чем этот дикий обряд, в мире не существует. За годы советской власти русская свадьба переродилась в какую-то постыдную клоунаду. В шумную пьяную оргию, где причудливым образом совмещались псевдонародные мотивы времен Рюрика и большевистский модерн.
Массовики-затейники наспех придумывали новые обряды. Бородатых попов заменили строгими тетками с лентами через плечо, церковное благолепие — гражданским пафосом. В деревнях молодые после ЗАГСА ехали к ближайшему памятнику Вождю и, сделавшись на несколько минут серьезными и задумчивыми, возлагали цветы на бетонный постамент. Вертлявый молодой человек снимал все это на кинокамеру. Вождь указывал гипсовой рукой направление дальнейшего движения, и вся кавалькада, начиная с вальяжных «Волг» и кончая драными мотоциклами, срывалась с места. Начиналась попойка, которая продолжалась два, а то и три дня. Массовик-затейник поначалу пытался рулить застольем, придумывая всякие смешные штуки — конкурсы и розыгрыши, сыпал идейно-правильными шуточками-прибаутками, но вскоре его поглощала пьяная стихия и он уже никому не мешал. Хуже, когда тамадой была женщина. Эта перекрикивала всех и надоедала, пока самые стойкие не падали лицом в тарелки.
