Тут уж тремя днями было не обойтись. Гуляли неделями, перетекая хмельной гурьбой из одной квартиры в другую. Уличный полублатной жаргон разбавили армейские словечки: «салабон, карась, дедушка, салага»... В стычках, порой жестоких, выясняли, чьи рода войск самые крутые. Лидировали десантники и моряки. Миролюбивая гражданская публика испуганно ежилась, когда слышала резкие солдатские команды; девчонки восхищенно замирали, когда доблестный моряк Балтики Пашка рвал тельняшку на груди и грозился, что научит всех уважать советскую власть. Английскую рок-музыку заметно потеснили армейские песни. Пели про взвод солдат, который полег почти полностью, а им всего-то на всех было 240 лет, пели про Братиславу, когда «десант на запад брошен по приказу», про то, как невеста отреклась от жениха-десантника, когда он поранил ноги, а десантник выздоровел и приехал в родной город «с голубыми погонами, с сигаретой в руках». Девчонка бросилась ему на шею, а он оттолкнул ее и сказал «ковыляй потихонечку, а меня ты забудь, проживу как-нибудь». Интересно, что даже любители продвинутой рок-музыки с удовольствием слушали эти песни. Я сам хлюпал носом, когда пели, что погибшим пацанам было всего-то 240 лет на всех. Да, мелодии песен почти не отличались, слова были примитивны, но чувства — сильными и искренними. Как в хорошей рок-балладе.
Мальчишки менялись в армии разительно. Бравада, показная грубость, солдатские словечки — это через месяц-другой проходило, а вот мальчишеское озорство и наивная доверчивость исчезли навсегда. Особенно менялись те, кто прошел Афганистан. В нашем дворе таких было двое. Мишка Голомолзин был моим одноклассником и я хорошо помнил его добрую улыбку и покладистый нрав в школьные годы. После армии он стал молчаливым. Напрасно во время застолий ребята пытались вызвать его на откровенность и даже провоцировали его. Мишка отмалчивался и мрачнел. Много лет спустя встретились случайно, посидели в кафе — он признался мне, что дорого бы дал за то, чтобы забыть Афган навсегда. Больше я его не расспрашивал.
Счастливый первый курс! Еще играет в жилах школьная дурь, а на тебя смотрят как на взрослого человека.
Весной мы, трое, окончательно слиплись в единое трехглавое целое. Главная голова — Андрей — настойчиво увлекала нас к полной бессмысленности бытия. Славик мягко сопротивлялся, полагая, что смысл можно найти в изящных искусствах и литературе, я готов был идти куда угодно, поскольку из меня бил фонтан жизнелюбия и мне был весело даже на кладбище.
О будущей профессии мы еще не задумывались, поскольку твердо решили стать знаменитыми писателями. Надо было писать, но как-то не получалось. За весь год я написал два рассказа в жанре «хочу вас напугать до смерти», Славик осилил только одну главу своей бессмертной поэмы, а Андрей перешел к стихам, которые походили, скорее, на похабные частушки.
Жилось легко. Страдания были выдуманными. Советская действительность еще играла с нами в детские игры. Чем-то мы напоминали юных глупеньких красивых барышень, которые уверены, что красота их вечна и мальчики будут любить их до конца жизни.
Первая студенческая весна была ослепительно хороша. После занятий мы любили прогуляться до Невского проспекта по набережной Невы. Говорили исключительно о литературе. В то время я был уверен, что весь мир, за исключением Народной, говорит только о литературе. А о чем еще??
