Вторая беда — культура. Ее в газете было много, и она была высокой настолько, что на ее вершине начиналась асфиксия. У каждого журналиста той поры был огромный багаж культурных амбиций. Каждый второй вытряхивал из личного архива в кладовой свои стихи и прозу — пора было являть себя миру! Целая армия непризнанных гениев стояла в очереди к долгожданной славе. Немало было и умников, которые знали, как обустроить Россию. Их читали такие же умники, страшно далекие от народа.
Учить, даже просто советовать что-то подобным деятелям культуры было опасно. Рафинированный интеллигент тут же превращался в австралийского тайпана. Антидотом могло стать только крепкое матерное слово.
Мирно сосуществовать в одном издании эти два вида могли только на устойчивой платформе презрения к своей стране и своему народу. Если назревал конфликт интересов, достаточно было бросить: «Ну, что вы хотите! В этой стране...» Откровенным дуракам так и не приходило в голову, что эту страну строили и они сами... Что вы! Они стояли рядом, прижимая к носикам надушенные платочки.
Ближе всех к человеку простому и грешному был я со своим криминальным отделом. Моя задача была — пугать читателя. Я старался. Извлек из архивов и памяти сотрудников ГУВД и городского суда (сам был в ту пору народным заседателем — «кивалой», если по блатному) самые страшные истории и рассказывал их зловещим шепотом. Истории пользовались успехом, но особого удовлетворения мне это не приносило. Иногда я напоминал себе закутанного в белую простынь Богдана в гениальном исполнении Весника из мюзикла «Трембита», когда он изображал перед громадянами привидение на развалинах замка. Вспомнили? Выдавливал из себя: «И тогда он ударил его топором по голове!» Ах! «И мозги разбрызгались по паркету!» Страшно? То-то же...
Чтобы не усохнуть совсем в однообразии, я повадился также развлекать публику разными забавными историями из жизни человечества.
Но и я стал выдыхаться. Во-первых, местные упыри перевелись. Во-вторых, они уже не торкали в полную силу и вызывали у автора тошноту. В-третьих, страна катилась к чертовой матери и возникало сильное желание ей посочувствовать и помочь.
Одним словом, в «Аничковом Мосту» стало тесно. К этому времени Славик взял бразды правления в свои руки и готовился переформатировать газету в рекламное издание. Самое время валить! Сначала я выбрал все еще популярный в городе «Час Пик» и три месяца приноравливался к новой стилистике издания, но однажды главный редактор Наталья Чаплина выложила у меня на столе полосу из газеты «Смена» и сказала:
— Вот. Читай. И пусть тебе будет стыдно
Огромная статья называлась «Бандитский Петербург». Автор — некий Андрей Константинов. Прочитав всю, залпом, я понял, что в «Часе Пик» не останусь. Мой путь лежал в «Смену».
Прежде всего я хочу сказать добрые слова в адрес своего нового шефа, заведующего криминальным отделом «Смены» — Андрея Константинова.
Так бывает, живет человек и не знает, что сыграл в жизни другого человека огромную роль. Не заслонил его от пули, не пожертвовал своей кровью, не оплатил непосильный долг, а просто жил рядом, работал и не подозревал, что на него смотрят, открыв рот, и учатся, учатся.... Таких «учителей» в моей жизни было по пальцам одной руки пересчитать, и Андрей один из них.
Он пришел в газету прямо из армии, более того, из-за границы, более того, с театра военных действий, да еще с заграничными орденами на груди. Выпускник, пожалуй, самого престижного, восточного факультета ЛГУ, военный переводчик с арабского. Это само по себе вызывало уважение, но меня привлекало другое. Андрей был амбициозен и не скрывал этого. В нашей журналистской среде в то время было немало одаренных журналистов, которые по старой советской привычке несли бессребреничество, как знак качества своего таланта. Бедный — значит честный. Нестяжателя легко можно было узнать по заношенным до медного глянца брюкам и угрюмому взгляду исподлобья. Легко было спутать при этом бездельника с рыцарем правды. Но я не об этом.
Андрей хотел всего и сразу. Денег. Славы. Почета и уважения.
Он не хотел барахтаться в мелкой луже, ему нужно было большое плаванье. Он ломился в благополучное будущее, как солдат-фронтовик в бордель для господ офицеров. «Сменовские» коллеги его побаивались, поговаривали, что «казачок-то засланный»; кто-то, возможно, хотел уронить этими сплетнями Андрюхину репутацию, но она росла от этого, как на дрожжах. Девчонки просто млели рядом с этим обаятельным Джеймсом Бондом. Только он курил запросто сигареты «Кэмел», только у него была машина «Жигули» четвертой модели, только у него в дипломате с мудреным замком хранился газовый (а вдруг настоящий?!) пистолет.
У Константинова было огромное преимущество перед журналистами советской закваски. Он был не обременен тяжелой профессиональной наследственностью: въедливыми журналистскими штампами, ненужными условностями, предрассудками, страхами. Он был дерзок, как недоучка и смел, как человек, вернувшийся с войны.
