И возмущались! В том числе и мы, в «Аничковом Мосте». Прибалтика к этому временя уже отсоединилась и лозунг «Литва, мы с тобой!» стал неактуален, потому что Литва готова была стать другом хоть черту, лишь бы не России. Русские в Прибалтике были едва ли не больше счастливы, чем сами аборигены, «скинувшие оковы». Это было горше всего. Предательство было всеобщим, как и в 17-м году, и совершалось прежде всего в сердцах. Опять наплевали на могилы предков, опять уверовали в химеры, опять за побрякушки готовы были продать самое святое — свое достоинство. И русские, больно об этом говорить, вновь отличились самым худым образом. Никто не поносил свое, родное так безжалостно, глупо, несправедливо, как мы. Никто так не изгалялся над своей историей, которой еще недавно гордились. Что находили в этом подлом самоотречении? Возможно оно было у многих искренним. Надеялись и верили, что разумные народы простят нас, как нашкодивших дошколят, и возьмутся перевоспитывать с нежностью и любовью? Искали купель, в которой можно было очиститься от засохшей грязи и войти в будущее обновленными? Пытались сжечь ненавистную карму, которая жгла совесть и самолюбие?
Вспоминаю встречу с одной латвийской активисткой уже в 1994 году, когда перешел работать в «Комсомольскую правду». Нервная худая женщина с бегающими глазами по имени Фатима ерзала передо мной на стуле.
— Это невыносимо! Нас унижают, нас презирают, выгоняют с работы. За что?! Ведь мы стояли с ними, взявшись за руки, во время протестов. Помните лозунги? «Мы едины! Свобода! Руки прочь!» Через всю Прибалтику протянулась наша шеренга! А теперь, выходит, мы не нужны?
— Что вы от нас хотите?
— Помогите!
— В чем? Как?
— Объясните, что мы хотим того же, что и они, что мы с ними, что мы не хотим вернуться в Россию...
Кажется, она и сама поняла, что городит дичь, покраснела, потупилась. Наступила пауза. Наконец она поднялась.
— Ладно. Я поняла. От вас помощи не дождешься.
Честно? Хотелось плюнуть ей в след.
...А в «Аничковом Мосте» мы продолжали бороться за демократию, которой угрожали «красно-коричневые». Лично я так и не увидел в своей жизни ни одного «красно-коричневого», но слышал, что в Москве их много. На слуху тогда был некий Баркашов и Проханов. Иногда к ним добавляли писателей Валентина Распутина (не вру!) и Василия Белова. Коллеги на верхних этажах, где помещалась газета «Час Пик», каменели лицом, когда слышали эти имена.
Я уже давно заметил — и не только я! — что угроза демократии обостряется всякий раз, когда готовится грандиозная обдираловка простых людей. Это как артобстрел перед атакой. Услышали, что демократия в опасности? Пригнитесь! Сейчас начнется.
И точно. Началось. Приватизация!
Как-то во дворе я слышал, как Кит вразумлял Яшку на скамейке, куда вложить ваучер.
— Слушай внимательно. Берешь ваучер и аккуратно, подчеркиваю, аккуратно! сворачиваешь его трубочкой. Можешь слегка смазать его вазелином. Снимаешь штаны и становишься раком. Правой рукой берешь трубочку и аккуратно вводишь ее в задний проход. Обязательно до упора, пока вся не влезет. Все! Одеваешь штаны и — свободен. Вечером приходишь на поле дураков — это пустырь за помойкой! — выкапываешь ямку и срешь в нее золотыми рублями. Понятно?
— А если не золотыми рублями, а простым говном?
— Значит, ваучер был фальшивым. Можешь сообщить об этом в ООН.
Не все были согласны с Китычем. Безработный физик-ядерщик Геннадий возмущался так, словно у него отнимали последнюю надежду.
— Дурак ты Колька! Ничего не понимаешь, а других учишь. Умные люди скупают ваучеры, потому что на них завод купить можно будет в будущем. Я вот свой и за сто тысяч не продам! А ты свой за сколько продал?
— Две бутылки водки! — с гордостью сообщал Кит. — Две пачки «Беломора» в придачу.
Настоящие трагедии начались, когда приватизировали квартиры. Началось великое переселение городских алкоголиков в деревни. Туда, откуда в город прибыли их родители. На свежий воздух.
Перед тем, как отправиться в последний путь в Тверскую область, Сашка Пончик хвастался в кругу собутыльников.
— Воздух — ножом резать можно! Из окна можно удочку забрасывать в речку! Банька! Огурчики — помидорчики! Что еще надо?
— А работа? — осторожно спрашивал кто-то.
— Да сколько угодно! Я же слесарь. Трактор там починить, сеялку... Да и зачем? Если живешь на всем готовом.
Сашку уже несколько месяцев опаивали какие-то темные личности какой-то дрянью. Он заходил как-то ко мне перехватить деньжат — сжавшийся в комок, мокрый, с подавленным ужасом в глазах. Уверял, что у него все отлично.
— Люся щец наварила, а хлебушка нет. Сейчас сбегаю в магазин. Скоро огурчики свежие хрумкать буду. Приезжай, на рыбалку сходим!
— Ты хоть дом-то сам видел?
— А как же! Фотографии показывали. Хороший дом. Сруб. Пятистенок. Сарай...
