Мир ровесников становится скучным. Куда-то уходит искренность, непосредственность становится смешной. Словно взрослый пес, мужчина перестает радостно вилять хвостом и тявкать от избытка чувств. Взгляд его становится суров, а речи исполнены унылого практицизма. Надо подстраиваться, иначе начнут коситься. К тому же растет живот и начинается одышка.
К этому возрасту успешные уже окончательно размежевываются с неудачниками и чураются их; неудачники злятся, завидуют и злословят. Взрослый советский мир был, конечно, гуманнее. Задавались барыги и известные артисты. Секретарям обкома и генералам было не положено, хотя они, бывало, и важничали на публику, изображая трудяг на благо народа. При желании их всегда можно было упрекнуть в чванстве (было еще комчванство, но этих осуждала уже партия по политической линии). Коммунистическая мораль была четко и научно обоснованно (!) сформулирована научными сотрудниками университета марксизма-ленинизма и утверждена в ЦК. Это вам не кот чихнул. Можно было, конечно, и не соблюдать, но это до поры до времени, пока не найдется кто-то из завистников и не сделает партийную предъяву — мол, коммунист-то липовый! Грешит, сукин сын! Высокомерен, советы товарищей не слушает, ходит налево, уклоняется вправо, пьянствует, автомобиль в личных целях использует, и вообще «свинячит». Это было серьезно. Особенно если грешник встал кому-то поперек дороги. Это держало в моральном тонусе. Отсюда мрачность партийных чиновников высокого ранга — всегда зажатые в нравственные и идеологические догмы, идущие вразрез с простыми человеческими желаниями, они страдали и всегда были начеку.
Теперь свинячили открыто, весело, с огоньком. Кутежи в ресторанах ничем не отличались от кутежей купцов первой гильдии при царском режиме. Чванство нуворишей было карикатурно-индюшачьим. Баловни фортуны жили напоказ, словно догадываясь, что их век недолог.
Мой друг Славка, разбогатев в середине 90-х, купил себе черное модное пальто, нанял водителя, который возил его по городу на «Мерседесе» и совсем перестал говорить о литературе. Только о деньгах и своих новых, московских знакомых из Белого Дома. Когда я настойчиво склонял его к писательской теме, он хмурился, вспоминал, как будто далекое прошлое, с трудом и неприязнью, выдавливал ставшие чужими слова.
— Да, было, помню, поэма в трех частях…Что-то про благородного рыцаря, кажется… Сейчас литература не нужна. У нас с Гуринским сейчас на стапелях новый проект. Будем пиарить одного кремлевского чувака в Германии. На русском, на немецком и английском. Тираж — 50 тысяч экземпляров. Если выгорит — куплю себе домик в Испании, уже присмотрел.
— Понимаю. Ну а для вечности? Для большой литературы? Для души?
— Душу счет в банке лучше всего греет. Миша, я не хочу быть навозом для будущих поколений, вот и все. Корпеть над грязным листком бумаги, выдумывая благородные образы, а потом питаться дерьмом из дешевых магазинов? Увольте. Живем один раз. У нас есть один клиент в Москве…
О клиентах в Москве он мог говорить часами, доводя меня до полного уныния и даже бешенства. Это был какой-то бесовский морок. Ни единого теплого лучика из серых облаков! Монотонный холодный дождь из скучных слов про клиентов, банки, деньги, счета, заказы, рестораны, гостиницы… Хотелось нащупать рубильник и выключить этот чертов монолог, а вместе с ним и растворить в воздухе это пугало в черном пальто, с одутловатым лицом и пустыми, слезящимися глазами, которое когда-то было романтическим остроумным Славиком.
А кем был я? Как-то в конце 90-х, в обеденный перерыв, гулял я по привычке по перрону Витебского вокзала. Привычка была странная и я никому на работе о ней не рассказывал. На вокзале душа моя расцветала, как когда-то в лесу. Может быть, в памяти воскресали воспоминания о многочисленных путешествиях, которые прочно связывались с этими резкими и вкусными запахами угольной пыли из открытых вагонов, маслянисто-горьким ароматом мазутных шпал, дымком дешевых сигарет и папирос, стоявших в ожидании людей… Волнующей музыкой звучали эти несносные оглушительные звуки вокзальных динамиков, которые всегда неожиданно пугали людей строгим женским голосом откуда-то с небес, возвещая то прибытие, то отбытие поезда, яростно чирикали и устраивали кучу-малу воробьи, отчаянно гудел в пластмассовую трубу ребенок… Я просто бродил под стеклянными сводами вдоль вагонов, вглядывался в лица отъезжающих, в которых причудливо сменялись тени радостного предвкушения и грусти; погружался в детские воспоминания, мечтал, как придет лето, я сяду в поезд и уеду в деревню, забуду проклятую газету и буду, как буддист смотреть на стремнину реки Великой, погружаясь в сладостную нирвану...
Однажды я прислонился к перилам и стоял так долго-долго. Вдруг рядом раздался голос.
— Молодой человек!
Я поднял голову. Передо мной стояла пожилая женщина, которая смотрела на меня с состраданием.
— Не переживайте, молодой человек. Все наладится! Вот увидите. Все пройдет!
