— Ого! Натусь, ты слышала? Нет, ты слышала?!
Рекс встрепенулся и зарычал. Холодная вода обвивала мои чресла, руки я держал поднятыми, как немец под Сталинградом. Надо было кончать с этой унизительной комедией во что бы то ни стало.
— Простите, простите, простите! Пожалуйста. Мне холодно. Отвернитесь, я выхожу!
Девчонки пожали плечами и отвернулись. На берегу меня затрясло, то ли от холода, то ли от волнения. Натягивая на мокрые ноги свои белые, спортивные трусы, я споткнулся и упал. Ленка тут же обернулась.
— Бедный. Продрог совсем. Сам виноват, не надо было ругаться. Рекс, фу! Не бойся, он просто обнюхивает тебя. Ты откуда такой симпатичный? Из Ленинграда? А мы из Пскова с Наташей. Скобские.
Так состоялось наше знакомство.
Ленка была старше меня на два года, но в эти два года умещалось так много, что я был рядом с ней просто мальчишкой. Свою резкую южную внешность она унаследовала от матери — курдки, а фамилию от отца — полковника советской армии. Была какая-то красивая история в прошлом, как лейтенант Петров отбил в Закавказье у какого-то местного «Абдуллы» черноокую «Гюльчатай», как молодые скрывались от кровожадных родственников за крепостными стенами воинской части... теперь уже и не припомню подробности. Вообще-то, курды действительно редко скрещиваются с чужаками, Петров, судя по всему, был парень не промах, «Гюльчатай» тоже, иначе не рискнула бы пойти против родни, в результате на свет появилась Ленка. Красавицей с обложки «Вога» ее трудно было назвать, но запоминалась она сразу и надолго. Черные глаза, черные брови, черные волосы, крупный нос с горбинкой — восточная воительница с неукротимым характером, своенравная и надменная наследница нравов самого древнего народа человечества (так утверждают сами курды). «Натусик», сестра, вобрала в себя славянские черты, она была светла и сероглаза, курноса, доверчива и смешлива, во всем слушалась старшую, но в том, как она упрямо поджимала губы, когда выслушивала упреки, проглядывалась непокорность грубой силе. Мы были с ней одногодки.
Рекс, немецкая овчарка, был в нашей компании самый благоразумный и дисциплинированный пес, который любил Наташу, но признавал главенство Лены и ко мне относился в зависимости от ее расположения.
Жили сестры в соседней деревне на берегу реки в старом доме, который достался отцу по наследству. Отдыхали на Псковщине впервые, скучали и обрадовались мне, как забавной игрушке, которая могла скрасить скуку.
Моя тетка недолюбливала сестер и побаивалась Ленку, которую называла цыганкой и «ведьмячкой». Мне она говорила на полном серьезе.
— Ты с ней в лес не ходи. Заведет куда-нибудь, да и бросит дурака в болоте. Видел, какие у нее глазищи?
Видел. Когда тебе 16 лет, то ты и сам не против, чтобы красивая ведьма утащила тебя в болото, но Ленка и правда вызывала во мне робость. В ней была какая-то необузданная властность, которая требовала узды. Как и всякая женщина, она томилась на свободе. Она словно ждала, что появиться, наконец, смелый и сильный джигит, который усмирит ее дикий норов, покорит своей воле и введет ее, покорную, в свое стойло.
А тут я. Совсем не джигит. Мальчик, который скорее ждет, когда его самого отведут в стойло, чем будет лезть на рожон или, что еще страшней, под юбку. Правда, будущий Олимпийский чемпион. Отличник (почти). Говорят, что даже симпатичный.
Что взять с такого? Несколько дней Ленка приглядывалась ко мне, задирала и шпыняла, притворялась равнодушной и холодной, злой и сентиментальной, пока не поняла, все в пустую и даже хуже — я потянулся к младшей, поскольку нуждался в сочувствии и ласке.
Мы встречались на маленьком пляже, а потом шли в дом и там пили чай, играли в карты или в монополию, иногда с дедушкой Палей, соседом, иногда с его внуком, Васей — мальчиком робким, с белой, как одуванчик головой.
Наташа смеялась, дрыгала под столом ногами, пытаясь достать мои, показывала мне язык, вообще кривлялась, а Ленка смотрела на сестру удивленно, хмурилась и раздраженно обращалась ко мне.
— Ну, ты долго еще будешь думать? Философ. Ходи давай.
— Да пусть думает! — вступалась Наташка.
— Ой, а ты помолчи! Нашлась заступница.
Я торопливо ходил. Однажды я играл босиком и наши с Наташкой ноги столкнулись под столом, и не разбежались в разные стороны, но сначала застыли в сладком ужасе, а потом стали осторожно тереться друг об дружку — все настойчивей, сильней, все бесстыдней... Над столом наши лица не смели смотреть друг на друга и были бледны и сосредоточенны, а под столом ноги яростно совокуплялись и остановить их было невозможно!
После игры, прощаясь на крыльце, я старался заглянуть в Наташкины глаза, чтобы понять, насколько глубоко мы пали — может быть это была детская игра и ничего больше? Но тогда зачем она так старательно, так испуганно прячет взгляд, почему краснеет? Почему у меня дрожат колени, и я боюсь смотреть в глаза старшей сестре, которая уже о чем-то догадывается? Но о чем? Разве наши с Наташкой ноги под столом говорили о любви? Разве любовь — это когда ты сгораешь от страшной тайны и хочешь гореть в ней вечно?
