Поздним вечером, лежа на сеновале, я прямо физически ощущал прикосновение Наташкиных ног — теплых, преодолевающих робость силой мощного, древнего желания, которое сильней страха, сильней стыда, сильней любого осуждения.
Днем мы с Наташкой прятали свои чувства, как шпионы, лишь в редкие секунды, за спиной сестры, обменивались молчаливыми острыми жадными признаниями, что ждем с нетерпением, когда сядем за карточный стол и продолжим свою изнурительную сладкую любовную игру.
Но всему приходит конец. Однажды, на четвертый день, кажется, мы играли втроем, в молчании, слушая рассеянно по радио сводки с полей.
Я кидал карты невпопад, Наташка тоже, Ленка, наконец, возмутилась.
— Да вы что, белены объелись? Вы играете или...
Тут она нагнулась под стол и все увидела. Моя нога уже увязла между ног Наташки. От неожиданности та сжала свои и мы так и застыли. Ленка бросила карты на стол и откинулась на спинку стула.
— Та-а-ак... — протянула она задумчиво — а я смотрю, как будто чокнутые сидят... Понятно... Поздравляю. Первая любовь, да?
Внезапно Наташка вскочила и бросилась вон. Я тоже встал.
— Я пойду, пожалуй.
До самого вечера я тягал свою железяку во дворе, пока тетка не крикнула с крыльца.
— Ты хоть передохни! Надорвешься же, сумасшедший!
Нечего было и думать о сне. Я сбегал на реку и искупался. Усталость не пришла. Наоборот, как пожар, разгоралось волнение. Битый час я болтался вокруг деревни, а потом, отключив усилием воли мысли, бросился к сестрам в дом.
Казалось, они готовы были к моему визиту. Наташка с красными глазами сидела на кровати, старшая сестра у окна с журналом в руках. Я молчал. Они тоже. Радио в углу бубнило что-то про Пушкина.
— Наташ, тебя можно на минутку? — спросил я охрипшим голосом.
Сестры переглянулись, Лена едва заметно кивнула.
Мы вышли на крыльцо, молча спустились в речную долину, которая уже наполнялась вечерней прохладой. Перистые облака тумана висели над высохшим болотцем с порыжевшей осокой, где-то вдали крякали утки.
— Миша, я завтра уезжаю — вдруг произнесла Наташка и шмыгнула носом. — Лена остается еще на неделю. У нас тут такое было... Лена говорит, что нам рано... Что мы глупости наделаем. А нам поступать надо.
— Да что случилось-то? Вы чего выдумываете?! Ничего и не было! Подумаешь — ерунда какая!
— Ерунда? — Наташка остановилась с широко распахнутыми глазами.
— Ну, я хотел сказать... это же несерьезно... Так, поиграли...
Наташа развернулась и быстро пошла вверх по тропинке. Я уныло зашагал вслед за ней. На крыльце я остановился. Из избы доносились взволнованные голоса, потом плач. Я сбежал с крыльца и пошел в надвигающихся сумерках куда глаза глядят... Ходил до утренней зори, по жнивью, по высокой и мокрой траве, продирался сквозь лен и горох, мимо темнеющих кустов, спотыкаясь о кротовьи норы. Уже на рассвете прокрался к сеновалу и проспал как убитый на перине до самого обеда.
— Загулял, мальцисечка мой, девки спать не дают — говорила тетка, накладывая мне оладьев со сметаной. — Я и не слышала, как пришел.
«Да, загулял — думал я, вспоминая, как выбирался из мокрых канав — еще тот гуляка».
— Ты помнишь, что я тебе говорила про эту... ведьмячку? К ней не ходи!
К ней и пошел вечером. Не смог устоять. Иначе сгорел бы от разных мыслей.
Ленка была одна. Она сидела на кровати у горящего торшера, в синем коротком сарафане, поджав ноги, с книжкой, и отложила ее, когда я ввалился.
— А, герой-любовник пришел? Ромео? А Джульетта, увы, укатила на автобусе в Псков. Извини, но передать тебе ничего не велела. Записку тоже не оставила. Но могу тебя обрадовать — была грустна. Все-таки завладел ты ее сердцем, шельмец! С кем же мы теперь в карты играть будем? Может дедушку Палю позвать? Будешь ему яйца ножкой массировать, а то у него от старости они скоро отвалятся.
Я сел на стул, не отвечая.
— Ты чего, как не родной на стуле притулился? Садись ко мне, не бойся. Я не злая.
— Да я и не боюсь. Так...
— Сядь ко мне, я сказала! И дверь закрой!
Я невольно вскочил, навесил крючок на дверь. Сердце колотилось, как после стометровки. «Ну, вот и все!» — подумал как-то отрешенно, не понимая толком, что — все?
Кровать заскрипела, Ленка подвинулась, бросила книжку на пол.
— Не бойся, не укушу. Про Наталью забудь, Миша. Она еще дурочка совсем, но с норовом, как и я. Это у нас наследственное. Мама, когда замуж выходила, рассорилась со всей родней. Натусик придумала себе, что полюбит один раз и на всю жизнь. А вдруг это ты? Тогда и тебе трендец, и ей самой кранты, извини за мой французский. Вы же голуби еще совсем. У тебя было по серьезному с кем-нибудь?
И тут я крупно соврал. Сам не зная почему.
— Было.
— Ну-у? — протянула Лена и обхватила меня сзади рукой за талию, — значит ты уже взрослый совсем? А по виду и не скажешь. Значит у тебя есть кто-то? И ты ее любишь?
— Она меня не любит, — продолжал врать я.
