Андрюха был таким западником, которого могла родить только суровая советская земля. Он знал наперечет все английские рок-группы, читал только европейских писателей и слушал только Севу Новгородцева по «Би-Би-Си» и концерт по заявкам по «Голосу Америки». Советский Союз он называл «Шоблой-Еблой», а Леонида Ильича Брежнева «старым пидором». Комсомольские активисты на курсе смотрели на него с ужасом и изумлением. Он же на них не смотрел вовсе и до последнего курса вряд ли знал всех по именам.
В Советском Союзе, считал Андре, ничего хорошего не было, и быть не могло. В принципе.
— Ну, хорошо, — говорил он мне в «Петрополе» после третьей кружки пива, — назови мне хоть что-то хорошее в СССР. Вот мы пьем пиво — говно. Чешское лучше. Сравни наши джинсы и американские. Нужны комментарии? Наши ВИА и английские группешники... смешно? Да куда ни плюнь... А литература? А кино? Смешно сравнивать.
Однажды чуть не случилась драка. С нами за столиком в пивном баре сидел пожилой майор танковых войск. Он подсел к нам с тремя кружками пива, тарелкой сухой закуски и ароматом горюче-смазочных материалов. То, что он законченный мудак, майор понял сразу и без слов: Андрюха одним взглядом мог это объяснить человеку так убедительно, что слова были лишними.
Придраться было не к чему, мы просто говорили с Андре о литературе и английской рок-музыке, но буквально каждое слово майор принимал на свой счет и в конце концов у него на счету накопилась изрядная сумма.
— Так-так, — наконец молвил он, краснея не только лицом, но и загорелой шеей, и громко стукнул кружкой по столу — Значит у них там... шигли-мыгли, а у нас все плохо? Так?
Андрюха посмотрел на него, как на забавного зверка, который, оказывается, умел говорить. Это у него получалось просто убийственно.
— Простите, что вы сказали?
— Я сказал, — отчетливо и властно произнес майор, — что некоторые очень любят заграничное, а сало русское едят!
Андрюха посмотрел в свою тарелку, на дне которой лежал кусочек копченой скумбрии, потом на пунцового майора и пожал плечами.
— Какое сало? Не понимаю. Вы опоздали. Сало тут не подают с 17-го года.
— Что ты имеешь против 17-го года, щенок? Да если бы не 17-й...
— Вы бы кушали сало вволю.
— Ох, попадешься ты мне в армии, щенок. Я научу тебя уважать советскую власть!
Самое печальное — майор говорил с искренней ненавистью. Он не злился. Он натурально ненавидел. Седой мужик, отец семейства, заслуженный офицер, не позабытый щедрой дланью государства, он готов был расстрелять Андрея за... что? Вряд ли он сам смог бы это внятно объяснить. «За советскую власть!» Сколько раз произносились в стране эти слова с пафосом или гневом, прежде чем палец нажимал на спусковой крючок.
Всю жизнь майора учили ненавидеть врагов и любить советскую власть. Ненавидеть оказалось проще, а советская власть в любви не нуждалась. Ей нужна была только покорность.
— Слушай, он ведь мог в драку полезть, — сказал я Андрею, когда мы выскочили в ноябрьские промозглые сумерки из теплого зала, где мрачный майор остался один на один со своей кружкой и тяжкими мыслями.
— О чем ты? Этот мудак? Да хрен с ним. Ты слышал «Затоптанные под ногами»? Атасная вещь! Я в последнее время тащусь от «Цеппелинов», даже больше, чем от «Паплов». А ты?
— А я бы сейчас е...нул полстакана.
Андрюха писал прозу и стихи. Проза была откровенно порнографической, стихи матерными, но в них была сила неукротимого, бунтарского духа юного советского варвара, который взломал клетку и возликовал, убедившись, что на воле лучше. Теперь уже никто не смог бы загнать его обратно.
Славик был добрее и покладистей. В пятом классе он начал писать поэму в пяти частях о доблестном рыцаре Артуре и обещал закончить ее к концу второго курса. Если к концу XX века в мировой литературе еще и остались представители изящной словесности, то Славик безусловно принадлежал к числу первых. Его слог напоминал восточные кружева. Некоторые предложения были столь вычурны и сложны, что восход мысли терялся в фимиаме забвения раньше, чем приходил освежающий закат. Андре говорил, что Славик мастер формы, я просто смотрел на друга с уважением. Мы со Славкой любили революционные творения Андрюхи больше, чем свои собственные.
Совокупились мы в крепкой дружбе сразу и навсегда. Не буду даже гадать — почему. Дружба — самая загадочная вещь на земле. В любви хотя бы присутствует сексуальный компонент, который многое объясняет, в дружбе зачастую отсутствует все, что должно бы способствовать сближению, а люди все равно дружат. Часто всю жизнь. Причем касается это в первую очередь мужчин. Интересно.
