Уже на втором свидании я признался ей, что стану писателем и не просто писателем, но Нобелевским лауреатом, и Татьяна приняла это с восторгом.
— Ты будешь писать, а я буду варить тебе суп с фрикадельками и жарить блины!
Меня немножко покоробил этот гастрономический подтекст нашего счастливого будущего, но надо было понимать, что Таня училась в торговом техникуме и это налагало на ее мировоззрение специфический отпечаток.
Наша выдуманная любовь, чуть затеплившись, погасла быстро. Причины были очевидны.
Мы были одногодками, но Таня была гораздо взрослее меня. Жила она в общежитии, сама была родом из Куйбышева и очень хотела замуж. Я же не хотел жениться категорически. Чувствовалось, что романтическими ахами и вздохами, гуляньем под луной и сексом переплетенных потных ладоней в кинотеатрах Таня была сыта по горло. Ей хотелось встать у плиты в белом переднике на ленинградской кухне и нажарить мужу вкусных оладушек, а потом, проводив его на учебу, поглядеть перед зеркалом насколько округлился ее милый животик. Если ради этого надо было потерпеть некоторые наивные забавы супруга и терпеливо послушать первые главы его будущего гениального романа — что ж, семейное счастье требует жертв, можно и послушать, подавляя зевоту и поглаживая животик. Ничего страшного. Родится бэби, и забавы уйдут в прошлое. Начнется нормальная, ровная и прямая, как узкоколейка, советская жизнь.
Можно ли было упрекнуть Таню за эти желания? Нет, конечно. Но разве можно было упрекнуть меня за то, что я в свои 17 хотел жизни необыкновенной?
Быть может, если бы она не торопилась и подольше поиграла со мной в романтику, последствия были бы серьезней, но, к счастью, кто-то до меня напрочь отбил у нее все эти детские глупости, и она пошла на штурм с решительностью будущей заведующей заводской столовой. Я струсил.
Мы пока еще только целовались, но по тому, как она настойчиво просовывала в мой рот свой язык, я догадывался, что она совсем не против отдать и самое драгоценное, что у нее есть. Отдать было негде. В моей квартире постоянно были родители, в общаге, кроме нее, в комнате жили еще три девчонки. Оставалась — как там в фильме? — одна дорога: в ЗАГС. Невеста была не против, мои родители тоже, а вот жених...
Жених струсил и, как полагается типичному советскому инфантильному мальчику, стал прятаться от проблемы, то есть от невесты. Я не приходил на свидание, я не отвечал на звонки, я боялся решительного объяснения. К счастью, Таня была не только умна, но и благородна. К тому же красива, а на мне свет клином не сошелся. Она просто ушла, написав мне на прощание сдержанно-сухое письмо.
Моя мама была разочарована. Она еще долго любила повторять: «А красивая-то какая! Как актриса!»
Первый семестр пролетел, что называется, со свистом! Учиться было легко. После моих запредельных школьных нагрузок вкупе со спортивными нагрузками в ДЮСШа, студенческая жизнь располагала к веселой праздности. Пиво в «Петрополе» лилось рекой, умные разговоры не умолкали. У нашей троицы был свой любимый столик возле окна, за которым стояла неприступная стена из красного кирпича — Андре тут же дал ей название «Стена безысходности». Не знаю, насколько много было искренности в Андрюхиных взглядах на жизнь, но они были безысходны всегда, даже когда в наших жилах ликовала юная горячая кровь, а юношеские мечты, казалось, только и ждали, когда благосклонная судьба поднесет спичку, чтобы вспыхнуть ярким пламенем энтузиазма и надежды.
Но в ту пору это было красиво. Красиво было ходить по факультету с отрешенно-брезгливым лицом и наблюдать за жизнью насекомых с высоты птичьего полета. Красиво было долго молчать, глядя в пивную кружку, а потом сардонически засмеяться, ничего не объясняя, потому что и так было ясно, о чем смех: о нашей убогой действительности, разумеется. Красиво было скучать посреди веселья, читать в коридоре стихи Верлена, писать на лекции по научному атеизму свои собственные, исполненные черной меланхолии, и тут же уничтожать их, изорвав листок в мелкие кусочки. Было ли это у Андре позерство, пустое кривлянье на публику? Только отчасти. И в гораздо меньшей степени, чем у меня.
Реальный мир Андре действительно презирал, а я лишь делал вид, и делал порой весьма неумно. И все это под влиянием своего друга, авторитет которого в нашей троице был непререкаем.
В сущности, ну какой из меня был Байрон? Я любил жизнь, любил выпить, подраться, посмеяться, вкусно поесть, ходил на танцы по субботам в Дом культуры на Обуховской стороне. Я хотел стать известным и любимым, богатым и влиятельным. А вынужден был притворяться меланхоликом и изгнанником. Впрочем, не всегда.
