– Один раз, – признался Дэш. – Моя мать хотела, чтобы я женился на некоей Кларе Дей-Уитли, дебютантке из Мэриленда, и во мгновенье слабости, опасаясь за свое наследство, я на это согласился. Только Клара настояла, чтобы мы совершили порочное деяние еще до того, как она решится на ответ, поскольку, по ее словам, ей бы не хотелось застревать на весь остаток жизни с Вялым Джо. Оглядываясь в прошлое, думаю, она была нимфоманкой. Никак не могла отлипнуть от меня. Как бы там ни было, я согласился на ее условия, и однажды субботним днем мы с нею вместе отправились в постель, пока ее родители были на собрании “Ротари-клуба”. Актер из меня неплохой, но ей понадобилось не очень много времени, чтобы осознать, что ей втюхивают некондиционный товар.
– Должно быть, вашу мать убило горем.
– Точно.
– Впоследствии вы ей сообщили правду?
– О нет, на такое я неспособен. У нее бы тогда началось очередное сердце. Она по-прежнему присматривает мне какую-нибудь подходящую жену, но, надеюсь, никакого дальнейшего развития этих событий не последует.
– А ваш роман? – спросил Гор. – Он любовный?
– В некотором роде. Молодой человек знакомится с девушкой, которая…
– Да-да. Пришлите-ка мне экземплярчик. Обещаю прочесть.
– Правда?
– Конечно. Я повлажнел от предвкушения, – добавил он, записывая свой адрес на обороте салфетки и передавая ее. Он подозревал, что Дэш поместит ее в рамочку и станет хранить вечно, хотя тут он как раз и ошибся, ибо когда в тот вечер Дэш вернулся домой – один, поскольку Гор и впрямь ушел с моряком, а Дэш был счастлив того ему уступить, – он скопировал адрес себе в записную книжку, после чего смял салфетку и выбросил ее в мусорную корзину, как нормальный человек.
Несколько недель спустя роман вышел, и Гор сдержал слово; он сам удивился, но книга ему вполне понравилась, и он об этом Дэшу так и написал. От безнадежного начала развилась в некотором роде дружба, и они стали видеться всякий раз, когда оказывались в одном городе или путешествовали где-то поблизости друг от друга. Много лет Гор исправно читал каждую его книгу по мере их издания, и хоть и чувствовал, что Дэш как писатель измельчал, однако поймал себя на том, что как человек тот ему все больше нравится. Быть может, все дело в щедрости возраста, рассуждал он. Временами Дэш мог вести себя как дурак, но никогда не бывал неприятным. Не имелось у него склонности перечить или завидовать, какая имелась у Гора, хотя его за годы много ранили, и неизменно – молодые люди, использовавшие его ради его связей, а затем бросавшие, будто вчерашнюю газету. У Дэша не было Хауарда, у него никогда не было никого подобного Хауарду, а вся его жизнь стала бы от такого несопоставимо лучше. Но вместе с тем, как Гор понимал, Дэш и не желал себе Хауарда, и не принял бы его. Желал он, за неимением лучшего слова, какого-нибудь Хауи. Пацана только что из колледжа, со смазливым личиком, тугим прессом и такими ягодицами, которыми можно колоть грецкие орехи. Ну, некогда и ему самому такие нравились, да и до сих пор время от времени тоже, когда в “Ласточкино гнездо” на вечеринки собирались мальчишки из близлежащих деревень, но шли годы, и, говоря правду, ему все менее и менее интересны становились плотские утехи. Само собой, если просто бери не хочу, а никаких сложностей потом бы не возникло, то отчего бы и нет? Но только если не придется вкладывать в соблазнение никаких особых усилий.
Его отвлекли голоса, и вдали он заметил небольшую парусную шлюпку и троих – нет, четверых, один плескался в море – мальчишек, что ныряли с палубы в темно-синюю воду. Они были юны, лет пятнадцати, не старше, с загорелыми телами и избытком энергии. Он потянулся к биноклю и поднес его к глазам, стал глядеть, как все они по очереди ныряют, плывут и возвращаются к лодке – чтобы взобраться на борт по трапу и начать все сызнова. В одном из них он узнал Алессандро, защитника человечества, сына той женщины, что дважды в неделю приходила убирать “Ла Рондинайю”, и решил, что второй мальчишка – Данте, который по выходным помогал своему отцу в художественной галерее. Данте Гору довольно-таки нравился. Однажды он подсмотрел, как тот ебет свою подружку за церковью Санта-Трофимены: ягодицы его двигались взад-вперед с пулеметной четкостью, пока он прижимал ее к стене; кончая, он взвизгивал, как испуганный песик. Других мальчишек Гор не знал и смотреть там было не на что, поэтому он отложил бинокль и допил кофе.
