Лестница в небо полностью

Скоро они уже появятся, понял он, глянув на часы. Отчасти ему не терпелось вновь увидеть старого друга и понять, действительно ли его последнее приобретение так же привлекательно во плоти, как и на фотографии с обложки. Другая же часть в нем желала, чтобы все это уже произошло неделей ранее и теперь превратилось в угасающее воспоминание. Если по правде, он бы предпочел провести день за чтением и письмом, а позже – несколько долгожданных коктейлей на террасе с Хауардом, чтобы пережить солнечный зной. Легкая беседа. Никакой нужды включаться. Но Дэш написал и сообщил, что они будут проезжать через Амальфи и он надеется, что Гору окажется не в тягость, если они у них переночуют, и Гор, пребывавший тем утром в необычайно хорошем настроении, поскольку у них с голым по пояс Эгидио состоялся забавный разговор, ответил, что, разумеется, им надлежит остаться, его обидит, если они к ним не заедут, и после этого Дэш прислал телеграмму, что было вполне старомодно, гласившую: “БУДЕМ 11ГО ТЧК НЕ ДОЖДУСЬ ТЧК ПОЦЕЛУЙ ХАУАРДА ТЧК”.

Быть может, где-то через час, продравшись через несколько десятков страниц гранок, он увидел, как в гору начала взбираться машина, и испустил глубокий вздох. Еще десять минут до того, как они доберутся к вершине холма, неизбежно позвонят в дверь, Кассиопея крикнет вниз и скажет, что гости прибыли.

Он вновь взглянул на море, взял бинокль, но, хотя парусная шлюпка по-прежнему стояла in situ, юных пловцов уже не было видно. Быть может, все утонули, подумал он, осознавая, что ему безразлично, так ли это на самом деле. Рано или поздно тела вымоет на скалы, и матери их с самозабвением всей жизни станут голосить на улицах, рвать на себе волосы и прилюдно скорбеть о своих павших героях.

Как выяснилось, мальчишка живьем оказался даже смазливее, чем на снимке, но что-то в его натуре заставило Гора тут же проникнуться подозрением. Сам он, конечно, тоже некогда был хорош собой и знал, какой властью, случается, располагают прелестные мальчики над стареющими гомосексуалистами – мужчинами, что томятся не только по ощущению юной кожи, но и по бредовой надежде, что и они остаются objets du désir[22], несмотря на свои морщинистые лица, варикозные вены и волосы, пучками торчащие из ушей и носа. В деревне находились мальчишки, льстившие и Гору, и Хауарду своими знаками внимания, когда обнаруживали их поодиночке в местных кафе, где они сидели и просматривали “Нью-Йорк таймс” двухдневной давности, и он временами им потакал, наслаждаясь их улыбками, их белыми зубами и тем, как они совали руки себе под футболки, чтобы почесать плоские животы, обнажая сокровище – дорожку темных волос, что сбегала от пупка к промежности. За мальчика он никогда не платил, уже много лет так не поступал, но когда уходил оттуда, неизменно оставлял чаевые официанту и что-то для мальчишки, который быстро сметал деньги со стола смуглыми руками и говорил “Grazie, grandeuomo”[23], а затем улепетывал обратно к своим друзьям сообщить им, что пятнадцать минут беседы со знаменитым писателем из “Ла Рондинайи” могут принести тебе столько, что хватит сводить вечером девушку в кино и взять ей потом gelato espresso[24].

С того мига, как он вышел на террасу, Гору стало очевидно, что молодой человек вложил много труда в свою внешность, – по тому простому факту, что выглядел он так, словно только что вывалился из постели. Темные волосы опрятно подстрижены и свисали на лоб аккурат так низко, чтобы красавчику приходилось то и дело смахивать их пальцами. На нем была дорогая белая рубашка, тщательно смятая, и темно-синие шорты, спускавшиеся чуть ниже колен; под ними открывались сильные икры и приятно волосатые ноги. Пара эспадрилий и такие темные очки, какие Марчелло Мастроянни носил в “La Dolce Vita”[25], довершали его внешний вид, а бриз нес в сторону Гора притягательный аромат – смесь дешевого мыла, шампуня, постельного белья и мальчишеского пота.

Дэш, несчастный беззащитный Дэш, очевидно, влюблен был по уши – возлагал метафорические пальмовые листья к ногам этого мальчишки, пока тот бродил по террасе, любуясь видами. Но если Иисус приближался к Иерусалиму, громко стеная по невзгодам, что ждали город после разрушения Второго Храма, Гор скорбел тихо, сердце его оплакивало боль, какую этот молодой человек неизбежно причинит его другу.

– Потрясающе, – произнес Морис, поднимая руку ко лбу, чтобы защитить глаза от солнца, пока глядит поверх воды. – И эти утесы, – добавил он, перегибаясь и вглядываясь вперед, в отвесный скальный склон. – Жить в окружении такой красоты… Едва могу себе представить.

– Греки, – сказал Гор, подходя к нему и обводя рукою камни, – верили, что в этих утесах обитают четыре ветра, которых Эол держит своими пенатами.

– Эол? – переспросил Морис, повернувшись к хозяину, которого мгновенно застали врасплох голубые глаза этого мальчика, совпадавшие оттенком своим с цветом воды внизу. – Сын Посейдона?