Гор потягивал свой напиток и в кои-то веки не знал, что сказать. Что за игру затеял этот мальчик? Его было трудно раскусить. Всерьез ли он заявлял, что откажется от цитаты, если Гор ее предложит, а если так, оскорбление это или же комплимент? Быть может, подумал он, имя его более не располагало тем весом, какого достаточно, чтобы оказаться под парой фраз на суперобложке дебютного романа. Если так, то, возможно, пора уезжать из Италии и возвращаться к общественной жизни. Или же мальчишка не желал покровительства человека возраста Гора, предпочитая поддержку писателей помоложе, помоднее? На него опустился груз печали, и он, протянув руку к следующей креветке, выронил ее обратно в миску к ее собратьям: аппетит сгинул.
– О чем вообще ваш роман? – спросил Хауард, откидываясь на спинку стула и глядя на Мориса с таким выражением, какое предполагало, что он не станет возражать, если мальчик, отвечая, примется медленно раздеваться.
– Об Эрихе Акерманне, – ответил Дэш, рьяно подаваясь вперед, и лицо его осветилось воодушевлением толстяка у буфетного стола “ешь-сколько-влезет”.
– Кто такой Эрих Акерманн?
– “Трепет”, – ответил Гор. – Ты его читал.
– Правда?
– Да, и тебе понравилось.
– Ладно. – Хауард на минутку задумался. – Это не тот парень, с кем мы повстречались на том фестивале в Джайпуре, нет? С усами и трубкой? Он еще в неподходящие моменты петь пускался?
– Нет, то был Гюнтер Грасс.
– А, да. Мне он понравился.
Гор поднял бровь. Он не был в восторге от того, что Хауарду нравятся другие писатели, особенно именитые. Хотя ему не сильно-то было по душе и то, что Хауарду нравятся писатели помоложе – те, чья именитость еще впереди.
– На самом деле он не
– Вы написали роман, персонажем которого является Эрих Акерманн? – спросил Хауард.
– Полагаю, что разумно говорить так, да.
– А он не против?
– Он не высказался ни за, ни против.
– Вам пришлось просить у него разрешения?
– Нет.
– А здесь разве нет нравственного конфликта? – спросил Хауард.
– Вообще никакого, – ответил Дэш. – Применительно к искусству никаких разговоров о нравственности быть не может. Писатель обязан рассказывать историю, которая захватила его душу. Гор, в конце концов, написал об Эароне Бёрре. И о Линкольне. И об императоре Юлиане[30].
– Да, но все они давно мертвы. Акерманн до сих пор жив, не так ли?
– Преподает в Кембридже, – сказал Гор. – Как и Морган когда-то.
– Уже нет, – сказал Морис. – Он ушел. Пока его не уволили.
– О, я не слыхал. Выдавили, несомненно, силы политической корректности и праведного негодования. Бедный Эрих.
– Теперь он живет в Берлине.
– Вернулся туда, где начиналась его история.
– Бедный Эрих? – переспросил Дэш, подаваясь вперед над столом. – Гор, вы только что произнесли “бедный Эрих”? Вы разве за новостями не следите? Не знаете, что он сделал?
– Читал кое-что, – пренебрежительно ответил Гор. – Какие-то газетные колонки, а также проглядел типично слабоумный очерк, который Вулф написал в “Нью-Йоркское книжное обозрение”[31]. И, насколько я могу судить, половина романистов всего мира загомонили со своими мнениями, что каждому предоставили их положенные несколько минут публичности. Гнев свой все выражают наперебой, кто кого перекричит! Насколько мне известно, Беллоу – единственный, кто высказал по этому поводу хоть что-то разумное.
– Ух ты, а что он сказал? – спросил Морис. – Я не слышал.
– Что ему в высшей степени насрать, чем занимался Акерманн мальчишкой. Его интересуют только книги этого человека.
– Вот тебе и солидарность, – с отвращением произнес Дэш.
– Солидарность кого с кем? – спросил Гор. – Между евреями? Еврейскими писателями? Стариками? С кем ему положено разделять это единство духа? Факт остается фактом: у всех нас есть скелеты в чуланах, истории, о каких мы бы предпочитали, чтоб мир не ведал. Знали б вы, что я поделывал мальчишкой. Или что делал Хауард. Да и вы, Дэш, осмелюсь сказать, вряд ли были святым.
– Нет, но на газовые камеры я ни одной еврейской семьи не обрек.
– Но это уж точно вопрос временно́й перспективы, – спокойно произнес Гор, вновь берясь за еду. За время спора к нему вернулся аппетит. – Будь вам, Хауарду или мне девятнадцать лет и живи мы в Германии герра Гитлера, где мальчишки собираются, чтобы маршировать свои марши и салютовать своими салютами, ходить строем по улицам в симпатичных мундирчиках от Хуго Босса, от волос смердит помадой под щегольскими пилотками, все тела потрескивают, как сырые дрова, от прущих гормонов, – записались бы и мы тоже в гитлерюгенд, прежде чем сдавать экзамены в вермахт? Так его растак, я родился в Уэст-Пойнте. Ребенок военного. Тут все дело в обстоятельствах рождения, нет? Акерманн выполнял свой долг перед страной. Следует ли нам его за это критиковать? Даже наш юный Морис мог бы предать друзей, живи он в то время.
– Это, думаю, вряд ли, – ответил Морис, покачивая головой.
