Лестница в небо полностью

– Работаете над чем-то новым, полагаю? – спросил немного погодя Дэш, и Гор кивнул.

– Собрание моих очерков, – сообщил он.

– Всех ваших очерков?

– Ну, многих, во всяком случае. Это будет толстая книга.

– Вернетесь домой ее продвигать?

– Дорогой мой Дэш, я и так дома.

– Вы же понимаете, о чем я.

– Наверное, да, – ответил Гор. – Возможно, даже задержусь на месяц-два. Повстречаюсь с теми, кто еще жив и в ужасе от того, что может со мною столкнуться.

В прежние дни, конечно, его бы пригласили пожить в Белом доме, когда он заезжал в Вашингтон, а нынче такая возможность исчезающе мала. В спальне Линкольна он ночевал десятки раз, когда там заправляли Джек и Джеки. При Линдоне, конечно, никогда – тот выставил бы его на мороз, поскольку ему не понравилось бы, что педик станет марать ему простыни. Дважды при Хитрюге Дике, включая ту ночь, когда они напились виски и в итоге устраивали полночные набеги на кухню, как парочка подростков, отчего Пэт спустилась и закатила им восхитительный скандал. Форду он никогда не нравился, Картер его никогда не понимал, а Рейган никогда не одобрял. Буш, надо полагать, никогда о нем не слыхал. Вот так вот, не сомневался он, все и будет, пока снова не изберут культурного демократа, если такие еще водятся на свете.

– Присядем? – спросил он, показывая на скамью, стоявшую под сенью оливы так, что с нее было видно побережье.

– Что это за растения? – спросил Дэш, показывая на гроздь ярко-розовых пятипалых цветков с зазубренными краями, напоминавших подол бального платья юной прелестницы.

– Да, хорошенькие, правда? – ответил Гор. – Но вам лучше справиться у Хауарда. У нас он садовник. А вы влюблены в этого мальчика, Дэш? Вот где собака зарыта, правда?

Собеседник его, казалось, не удивился ни вопросу, ни тому, насколько внезапно его задали. Он сглотнул и уставился в землю, на муравьиное семейство, цепочкой спешащее неведомо куда.

– Нелепо, я знаю, – сказал он. – Мне пятьдесят восемь лет, никуда не денешься.

– А ему сколько?

– Двадцать четыре.

– А он пидор? По виду сказать трудно. Вчера же за ужином он по этому поводу темнил.

– Я думаю, Морис – что угодно, чем сам пожелает быть, когда бы этого ни пожелал. Он ловкач – это уж точно. И мне он не слишком нравится, Гор, если говорить честно. Иногда мне кажется, я б мог его ненавидеть. Он груб и недобр, совершенно самовлюблен и ко мне относится как к шелудивому псу. Но я, похоже, никак не могу от него оторваться. Когда мы с ним вместе, я мучаюсь, а если мы порознь, думать я способен только о нем. Спрашиваю себя, с кем сейчас он и что делает, вспоминает ли вообще обо мне. Когда мы едва-едва познакомились, все было, конечно, совсем не так. Тогда я владел ситуацией. Я… ну, я – то, что я есть.

– Преуспевающий писатель, – сказал Гор, кладя ладонь на руку друга. – И при этом неплохой. Редкая диада.

– Умелый, – ответил Дэш, выдавливая полуулыбку. – Давайте не будем кривить душой. Писать я умею, да, но меня не будут помнить. В отличие от вас. Моим книгам недостает той алхимии, какая нужна для того, чтобы обеспечить бессмертие. Вас будут читать, когда мы оба станем пищей для червей, Гор. А меня нет.

Гор ничего не ответил. Будущее Дэш себе представлял безошибочно, с его точки зрения, и у него не было ни малейшего желания свысока делать вид перед своим приятелем, что все не так.

– Когда я только с ним познакомился, – продолжал Дэш, – у меня в теле как будто каждый нерв вытянулся по струнке в его присутствии. Я не мог отвести от него глаз и, когда подошел к нему…

– Где это случилось? – спросил Гор.

– В Прадо. – Он рассмеялся и покачал головой. – Я знаю, из такого состоят клише. Как будто в ужасном голливудском фильме.

– Насколько я могу судить, нынче других и не бывает, – произнес Гор. – В каком он был зале?

– Кто?

– Морис. Когда вы его обнаружили. Вы помните, в каком он был зале? На что смотрел?

– На Эль Греко. На нем были белые брюки и темно-синяя рубашка, ее тон совпадал с обувью. Без носков, а в одеколоне его звучали нотки лаванды. Через плечо у него висела очень приличная сумка, кожаная, кремовая, а в руках он держал номер “Эль Паис” с крупной фотографией Фелипе Гонсалеса на первой полосе – тот показывал пальцем на Франсиско Ордоньеса[37].

– Ох, дорогой мой Дэш, – произнес Гор, печально качая головой. – Вот же вас припекло-то.

– Конечно, в то время он был с Эрихом.

– В каком это смысле – с ним?

– Трудно понять, хотя я в разумных пределах убежден, что между ними ничего физического не было. Он его просто использовал так же, как пользуется мной. Бедный Эрих в него тоже, конечно, был влюблен.

– А вчера вечером вы бранили меня за фразу “бедный Эрих”.

Дэш пожал плечами.

– Возможно, сегодня я к нему более расположен. Вероятно, ему выпала та же мера страданий, как и на мою долю в последние пару лет.

– Он не дает вам к себе прикасаться, так? – спросил Гор, и Дэш покачал головой. – И сам вас не трогает?

Дэш ничего не ответил – просто смотрел вдаль, глядя, как гуляют и катятся волны раннего утра.